Кулагин уже собирался отдать команду на отход, когда Громов снова поднял руку — на этот раз рывком, тревожно.

— Слышите? — прошептал он.

Сержант прислушался. Сначала ничего, лишь обычный лесной шум. Потом — низкий механический гул, не похожий ни на что знакомое. Ни на работу двигателя, ни на жужжание насекомых — что-то среднее, пульсирующее, словно воздух резали невидимые лезвия. Звук нарастал, приближаясь откуда-то сверху, и от него по спине сержанта пробежал неприятный холодок.

— В укрытие! — скомандовал он, и отряд рассыпался по кустам.

Из-за верхушек сосен вынырнуло нечто, заставившее Кулагина на мгновение усомниться в собственном рассудке. Тварь — или машина, он не мог определить — напоминала гротескное очертание осы размером с откормленного пса. Вытянутый корпус сужался к хвостовой части, откуда торчали два коротких стержня, неприятно похожих на жало. Четыре ротора вращались так быстро, что сливались в полупрозрачные диски, создавая тот самый рвущий воздух гул. Сплав металла и чего-то похожего на китовую кость или панцирь гигантского жука поблёскивал в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны, а по бокам корпуса шли тёмные полосы — то ли декоративные, то ли функциональные. На передней части конструкта располагались три линзы разного размера, расположенные треугольником, и Кулагин мог поклясться, что они смотрят. Не просто отражают свет — смотрят, изучают, оценивают угрозу. По бокам корпуса тускло мерцали руны, выжженные прямо в металле.

Сержант никогда не видел ничего подобного. Даже не слышал о таком. В голове судорожно крутились обрывки знаний об артефакторике — самодвижущиеся повозки, магические фонари, защитные амулеты и жезлы. Ничто из этого не объясняло летающий объект над его головой. Рот пересох. Рука, сжимавшая автомат, вспотела.

Конструкт завис над поляной, медленно поворачиваясь. Линзы методично сканировали местность, и в их глубине что-то мерцало — не отражение солнца, а собственный холодный огонёк искусственного разума. Сердце Кулагина колотилось так громко, что ему казалось, будто машина слышит его биение.

Затем появился второй. И третий. Четвёртый.

Четыре летающих конструкта выстроились полукругом, перекрывая пути отхода. Двигались они с пугающей слаженностью, словно пальцы одной руки. Ни секунды колебания, ни лишнего движения — только убийственная точность хищников, загоняющих добычу.

Громов не выдержал первым. Охотник дёрнулся, пытаясь переползти за поваленный ствол берёзы. Увы, слишком резко и слишком заметно. Ближайший конструкт развернулся мгновенно, будто ждал именно этого, и ствол под его брюхом изрыгнул короткую очередь. Звук был другим, не как у обычного оружия — высокий стрекочущий визг, словно рвали плотную ткань, без привычного порохового грохота. Пули прошили кусты, и Громов повалился в папоротник, зажимая простреленное горло. Кровь хлынула между пальцами, глаза охотника расширились от удивления — он умер, так и не поняв, что его убило.

Кулагин ощутил, как внутренности скручиваются в ледяной узел. Громов прошёл Гон с оружием в руках, убивал и Трухляков, и самых грозных Стриг, вышел без единой царапины из решающего сражения под Болотниково. А теперь он лежал в папоротнике с дырой в горле, и что-то неведомое, что-то, чему даже названия не существовало, парило над его телом, выискивая следующую жертву.

— Огонь! — заорал сержант, вскидывая автомат.

Отряд открыл стрельбу. Грохот выстрелов разорвал лесную тишину, гильзы застучали о корни деревьев, запах пороха ударил в ноздри. Конструкты моментально сманеврировали — рванули в стороны с невозможной для их размера скоростью, уклоняясь от пуль так, будто видели их в полёте.