Второй носил маску — гладкую белую поверхность без черт лица, с прорезями для глаз. Высокий, худощавый, в неприметном сером костюме, который мог бы принадлежать мелкому чиновнику или приказчику средней руки. Ничего запоминающегося, ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Идеальная невзрачность, позволявшая раствориться в любой толпе. Кирилл знал его под кличкой «Поводырь».

И эти глаза… Кирилл помнил их слишком хорошо. Куски льда, лишённые человеческого тепла, способные смотреть прямо в душу. Менталист высшего порядка, мастер внушения. Он умел вкладывать в разум жертвы любую идею, любое желание, превращая свободных людей в послушные инструменты. Его работа всегда была чистой — никаких следов, никаких подозрений. Человек просто начинал верить в то, во что должен был верить, и действовать соответственно.

Соловьёв подозревал, что именно благодаря этому человеку в маске почти все значимые фигуры Содружества — князья, главы Бастионов, командиры ратных компаний, руководители гильдий — в той или иной мере выполняли желания господина. Кто-то действовал осознанно, связанный обязательствами или страхом, кто-то даже не догадывался, что мысль, которую считал своей собственной, была вложена в его голову во время случайной встречи на приёме или мимолётного разговора в коридоре.

Поводырь работал и за пределами Содружества — в Прусской Конфедерации, Ломбардской лиге, даже в далёких заокеанских землях. Если это было правдой, то паутина господина опутывала не просто страну, а весь известный мир.

Впрочем, Кирилл и сам был частью этой паутины — нитью, вплетённой в узор много лет назад. Он вспомнил, как лежал в хосписе для безнадёжных больных, угасая на казённых серых от частой стирки простынях. Редкая болезнь крови пожирала его изнутри. Теоретически излечимая — в мире существовало два или три целителя, способных справиться с подобным недугом. Люди такого уровня сами были властителями или стояли за спинами властителей, и аудиенция у любого из них была недоступнее, чем приём у императора, несмотря на все накопленные Соловьёвым богатства.

Тогда он был лучшим наёмным убийцей Содружества — пятьдесят три подтверждённых устранения, ни одного провала, репутация безупречного профессионала. И всё это не стоило ничего, когда собственное тело превратилось во врага. Он угасал стремительно, считая дни до конца, когда в палату вошёл неприметный человек и предложил сделку.

Служба в обмен на исцеление. Делать то, что умеешь лучше всего, — убивать по приказу. Взамен — жизнь, здоровье и сила, о которой обычные бойцы могли только мечтать.

Комплекс улучшений Реликтами оказался чудовищным по болевым ощущениям. Кирилл помнил каждую секунду — как жидкий огонь разливался по венам, как кости ломались и срастались заново, как мышцы рвались и восстанавливались, становясь плотнее стальных тросов. Он кричал, пока не сорвал голос, терял сознание и приходил в себя, чтобы снова погрузиться в агонию. Процедуры длились неделями, и временами смерть от болезни казалась милосерднее этой пытки.

Зато результат превзошёл все ожидания. Соловьёв стал чем-то большим, чем просто человек. Скорость, сила, реакция — всё вышло за пределы возможного. Усиленные солдаты Гильдии Целителей, которыми пугали друг друга наёмники, были жалким подобием того, чем стал он. Даже элитные гвардейцы Платонова, прошедшие собственный комплекс улучшений, уступали ему в прямом столкновении — он доказал это в Волчьем Яре, когда вывел троих из строя за считаные секунды.

— Следует ли устранить Платонова? — осторожно спросил Кирилл, возвращаясь к насущному. — Пока он не нанёс ещё большего ущерба?

Молчание.