— Мне очень хотелось принести и показать вам сына, но когда я спросила у своего высочайшего господина, он сказал, что этого делать нельзя. Иначе ребенку может навредить ветер, тень или какой-нибудь злой дух. Но уверяю вас, мама, мой малыш вас восхитил бы. И раз я не могу принести его сюда, вы должны прийти его навестить. У него вот такие глаза, — Цыси изобразила большими и указательными пальцами два круга. — Он толстый-претолстый, и его тельце так хорошо пахнет! Ему всегда хочется есть, а зубки у него белее, чем эти жемчужины. И говорю вам, он никогда не плачет. И хотя он еще очень мал, но уже пытается стоять на ножках — эти два столбика уже держат его крепкое тельце…

— Замолчи! — закричала ей мать. — Замолчи, замолчи, безрассудная! Что, если боги услышат тебя? Разве они не захотят уничтожить такого славного ребенка?

Мать оглядела комнату и прокричала:

— Неправда все, о чем ты говоришь! Я слышала, что твой сын слабый, худой и… и…

Цыси рассмеялась и ладонью закрыла матери рот.

— Я не боюсь!

— Не смей так говорить, — упорствовала мать.

Но Цыси только смеялась. Затем она отправилась осматривать комнаты, которые так хорошо знала. Цыси не преминула поддразнить сестру, что ей одной досталась целая кровать, а оставшись наедине с матерью, спросила, не собираются ли сестру выдавать замуж, и предложила найти ей хорошего мужа среди знатных молодых людей.

— И в самом деле, — сказала Цыси, — я подыщу ей молодого красивого юношу и прикажу ему жениться.

Мать с благодарностью согласилась.

— О, это так благочестиво с твоей стороны, ты поступишь, как настоящая дочь.

Прошло несколько часов, все были веселы, потому что весела была Цыси. Подошло время угощенья. Лу Ма поспешала везде, покрикивая на наемных поваров. Когда все поели, было уже поздно, и главный евнух вернулся к своим обязанностям. Он приблизился к Цыси и попросил ее прощаться.

— Пришло время, почтенная, — сказал он, — это приказ высочайшего. Мой долг повиноваться.

Цыси знала, что противиться невозможно^ спокойно подчинилась. Опять она стала императрицей. Ли Ляньинь снова увенчал ее головным убором, она вернулась на свое место в главной комнате и приняла царственный вид. Члены ее семьи превратились в ее подданных. Один за другим они выступали вперед, почтительно кланялись и прощались. Каждому она говорила подходящее напутствие и оставляла подарок, а Лу Ма получила деньги.

Наконец, все слова были сказаны. Еще несколько минут Цыси сидела в тишине, окидывая взглядом все вокруг. В этот день глубочайшего счастья возродились бесхитростные привязанности ее детства. Но почему-то ее не покидало предчувствие, что больше в этот дом она не вернется. Все казалось таким же, как раньше, но в то же время было другим, тепло родного очага ее не обманывало. Домашние по-прежнему ее любили, но чувство любви теперь смешивалось у них с корыстью. Дядя намекал на неуплаченные долги, брату страстно хотелось развлечений, а мать просила не забывать обещание, данное насчет сестры. Другие родственники тоже, хотя и не так прямо, упоминали о своих трудностях и лишениях. Цыси испытывала жалость и сострадание, она обещала помочь каждому и выполнит свои обещания. Но одиночество возвращалось, оно ложилось на сердце в десять раз тяжелее, чем раньше, потому что теперь ее любили по-другому. Ее любили за то, что она могла сделать, и за то, что она могла дать, и сердце ее сжималось от боли.