«Вечером. Главный канал. Будьте готовы к славе».

И всё. Никаких тебе «здравствуйте» или хотя бы смайлика. Я нахмурился. Так быстро всё смонтировали? Либо у её команды руки из нужного места растут, да ещё имеется уйма свободного времени, либо сделано халтурно. Хотя, чего я ожидаю от местного канала в провинции?

Хотел было набрать её номер, но входная дверь отворилась, и стало резко не до звонков.

Началось всё с одной семьи, что робко села у окна. Потом зашёл ещё кто-то. А к обеду… к обеду у нас творился настоящий хаос. В «Очаге» не осталось ни одного свободного стула. Люди стояли в очереди на улице, заглядывали в окна и махали нам, словно старым друзьям. Но я видел в них не обычную толпу голодных горожан. В воздухе висело что-то другое. Какое-то тёплое, почти осязаемое чувство… поддержки, что ли?

— Игорь, ещё два «Боярских» и один «Купеческий» на третий столик! — крикнула Настя, пытаясь перекричать гул голосов.

Её щёки горели румянцем, а глаза блестели от азарта. Она не ходила по залу, а буквально летала между столиками, умудряясь всем улыбаться.

Я мотался между кухней и залом, вынося подносы с дымящейся, ароматной едой. И каждый раз, когда я появлялся перед людьми, происходило одно и то же. Разговоры на секунду затихали, и на меня смотрели десятки глаз. Но в них не было обычного любопытства, которое я видел раньше. В них было уважение. И какая-то тихая, молчаливая солидарность.

Первым ко мне подошёл дед Матвей, чьё морщинистое лицо напоминало потрескавшуюся от жары землю. Он доел свою порцию, смачно крякнул, поднялся из-за стола и, подойдя ко мне, молча протянул свою огромную ладонь. Я вытер руки о фартук и пожал её. Его хватка была крепкой, как у медведя.

— Держись, парень, — сказал он своим скрипучим, как несмазанные жернова, голосом. — Правое дело делаешь. Если этим толстосумам мука понадобится — пусть ко мне и не суются. Для них у меня только отруби найдутся.

Он коротко кивнул и, не дожидаясь ответа, пошёл к выходу. А я остался стоять, всё ещё чувствуя тепло его руки.

Следом за ним ко мне протиснулся худой, как жердь, рыбак, от которого всегда несло рекой и свежей рыбой. Он по-свойски ткнул меня костлявым пальцем в плечо.

— Слышь, повар! Ты это… не дрейфь. Алиевы эти давно всему городу в печёнках сидят, пиявки. Завтра лучший улов — твой. Бесплатно. Пусть подавятся своими порошками химическими.

Женщины, пришедшие с детьми, смущённо улыбались и о чём-то перешёптывались с Настей, кивая в мою сторону. Даже думать не хочу, что именно они говорили моей сестрице.

Мужики, доев, хлопали меня по плечу, когда я проходил мимо, и басили: «Молодец, Игорь! Так их!», «Если эти гады снова сунутся, мы всем городом за тебя выйдем!».

Да, конечно же, все знали, что произошло с Дашей и Вовчиком. И каждая собака в Зареченске была в курсе, что преступников уже поймали. Вот только подозрения и шёпот о том, что за всем этим стоит купец Алиев, становились всё громче и громче. И я до сих пор не знал хорошо это или плохо.

Я сдержанно кивал, благодарил, иногда даже пытался выдавить из себя что-то похожее на улыбку. Но внутри, там, где всё ещё сидел сорокалетний циничный шеф-повар Арсений Вольский, было спокойно и холодно.

Народная любовь, — хмыкнул мой внутренний голос, пока я переворачивал на гриле очередную порцию сочных котлет. — Какая прелесть. Штука капризная и жутко ненадежная. Сегодня они несут тебе на руках, а завтра, если ты оступишься, первыми же начнут кидать в тебя камни.

Я это проходил. Знал на своей шкуре. Взлёты, падения, восторженные крики толпы и её же ледяное презрение.