Я смотрел на эти чудеса враждебной техники, и на душе становилось как-то спокойнее. Вот это уже разговор. С этим уже можно было работать.

— Беру, — коротко сказал я. — Всё, что есть.

— Отличный выбор, — Саша захлопнула кейс и протянула его мне. — С тебя…

Она сделала театральную паузу, окинув меня с ног до головы очень откровенным, оценивающим взглядом.

— … один ужин. Но не в «Очаге». У меня дома. Когда вернёшься. Победителем, разумеется.

Она подмигнула так нагло, что я невольно усмехнулся.

— Договорились, Саша. С меня самый лучший ужин в твоей жизни.

Я вышел из её магазина, чувствуя в одной руке приятную тяжесть кейса, а другой — холод серебряного медальона под рубашкой. Магия и технология. Древний мир и будущее. Я был вооружён. Поездка в столицу губернии переставала быть самоубийственной авантюрой. Она превращалась в хорошо подготовленную диверсию. И я был к ней готов.

* * *

Утро выдалось на удивление тихим. Настолько тихим, что в ушах звенело. Я почти не сомкнул глаз, раз за разом прогоняя в голове наш план. На бумаге он выглядел гениально-дерзким. В реальности же — чистейшим самоубийством с мизерным шансом на успех. Но когда первые бледные лучи рассвета просочились сквозь щели в занавесках, я почувствовал не страх, а какое-то холодное, злое спокойствие. Выбора не было. А когда его нет, остаётся лишь одно — делать то, что должен, и делать это хорошо.

Моя дорожная сумка выглядела почти пустой. Пара сменных рубах, брюки, дешёвая зубная щётка. Главное сокровище — плоский кейс с американскими «игрушками» для слежки и серебряный медальон-листик, — лежало на самом дне, придавая сумке неожиданный вес. Я как раз застёгивал молнию, когда дверь в комнату скрипнула, и в щель проскользнула Настя. Тихо, словно мышка. Я сделал вид, что не заметил, продолжая возиться с замком.

Она замерла на пороге, словно не решаясь подойти. Потом, набравшись духу, подошла к кровати, где лежала сумка. Я услышал тихий шорох — она расстегнула молнию, которую я только что застегнул. Я не обернулся. Просто ждал, напряжённо вслушиваясь в её тихую возню. Секунда, другая… Молния снова закрылась.

Только тогда я медленно выпрямился и повернулся.

Руки её были пусты, она просто стояла и теребила край своей дурацкой пижамы с совами. Но я уже всё понял. Молча шагнул к кровати и снова открыл сумку. Там, поверх моей единственной чистой рубашки, лежал старый, выцветший шерстяной шарф. Когда-то, наверное, тёмно-синий, но время и бесчисленные стирки превратили его в почти серый. От него пахло чем-то до боли знакомым, чем-то из того самого детства, которое принадлежало не мне, а настоящему Игорю. Это был отцовский шарф.

— Настюш, зачем? — голос сел, и вопрос прозвучал глуше, чем я хотел.

Она подняла на меня глаза, похожие на пасмурное небо. В них до краёв плескались слёзы, но она упрямо сдерживала их, и от этого её губы мелко дрожали.

— Чтобы… чтобы ты помнил, — прошептала она едва слышно. — Чтоб не забывал, что тебе есть куда вернуться. Игорь… пожалуйста.

Её голос сорвался на последнем слове. Она шагнула ко мне, и в её взгляде было столько отчаяния и мольбы, что у меня самого в горле встал колючий ком.