– Что такое, папа?

– Ты напевала.

Его шокированный тон меня едва не рассмешил.

– Что, настолько фальшиво?

– Песня, – проговорил он. – Где ты ее выучила?

Она по‑прежнему вертелась у меня в голове: «Где, синея, волна набегает на берег, я буду ждать тебя».

– Она мне приснилась, сегодня ночью. Мне даже слова приснились.

Он кивнул, по‑прежнему явно расстроенный.

– Эта была одна из ее любимых… – произнес он наконец.

– Мамина?

Но мне не было нужды спрашивать. Я подумала: «Почему ты не можешь сказать это, папа? Скажи, что это была мамина любимая песня».

Он выглядел таким подавленным, как будто я произнесла эти слова вслух, а не просто подумала.

Позже в тот же день мы сделали обычный перерыв на йогу и медитацию. Я проделывала все позы йоги, не задумываясь, но, когда мы перешли к медитации, могла только думать.

Отец научил меня мантре для медитации: «Кто я? Я не знаю». Я повторяла эту фразу снова и снова, и у меня полностью пропадало самосознание, разум становился пуст и открыт, и на меня снисходило умиротворение. Но сегодня мантра в голове сократилась сама собой и звучала сердито: «Я не знаю», «Я не знаю», «Я не знаю».

Однажды в конце лета, в субботний полдень, Кэтлин валялась на банном полотенце, расстеленном на газоне у нас за домом, а я сидела в тени конского каштана, вдыхая запах жарящихся на солнце одуванчиков. Стрекотали цикады, и, хотя солнце палило изо всех сил, ветерок нес еле различимый привкус зимы. Мы обе были в купальниках и солнечных очках. Кожа Кэтлин лоснилась от детского масла, а мою покрывал солнцезащитный крем.

– Майкл в октябре получит права. Папа собирается давать ему «шевроле» на выходные, при условии, что он будет возвращаться не поздно. Так что он сможет нас покатать.

– Надо будет купить ему униформу, – лениво отозвалась я.

Кэтлин озадаченно нахмурилась, а в следующую секунду широко улыбнулась.

– Наш личный шофер! – хихикнула она. – Только представь себе.

– Мы будем сидеть на заднем сиденье.

Я откинула волосы, отросшие за лето ниже плеч, и завернула их на затылке.

– Чем это пахнет? – Кэтлин резко села.

Слабый знакомый запах чего‑то горелого становился все сильнее.

Кэтлин вскочила и двинулась к дому, несколько раз останавливаясь, чтобы принюхаться. Я последовала за ней.

Запах шел из подвала. Мутное окошко было приоткрыто, и Кэтлин направилась прямо к нему. Она опустилась на колени и заглянула внутрь.

Я машинально дернулась предостеречь ее, но промолчала и опустилась на колени рядом с ней.

Мы смотрели в комнату, которую я называла ночной кухней, Мэри Эллис Рут стояла у деревянного стола, нарезая мясо. За ее спиной на газовой плите на большом огне булькала высокая кастрюля, и она, не оборачиваясь, одной рукой швыряла туда через плечо куски мяса. Кухарка ни разу не промахнулась.

Я положила Кэтлин руку на плечо и отодвинула ее прочь, пока нас не заметили. Мы вернулись под конский каштан.

– Кто эта ведьма, и что она делает? – спросила Кэтлин.

Я объяснила, что Рут – кухарка моего отца.

– У него особая диета, – сказала я, а про себя добавила: «Которую я всегда по умолчанию считала вегетарианской, как и у меня».

– Выглядело так же мерзко, как и пахло, – фыркнула Кэтлин. – Похоже на потроха.

Позже мы отправились ко мне в комнату переодеться. Кэтлин взяла с подзеркальника одноразовый фотоаппарат и щелкнула меня, пока я надевала рубашку.