– Как ни жаль, больше никаких ню, даже частично. – Она пролистала пачку. – Видишь? Я хотела показать остальным, как выглядит твой дом.

Неумелый фотограф, она снимала по нескольку раз одни и те же места, и мы просмотрели их все по порядку: парадная лестница, ниша с витражным окном, лестничная площадка, внешняя библиотека, гостиная. И наконец, темно‑зеленое кожаное кресло моего отца, а над ним какое‑то мерцание.

– Где он? – удивилась она. – Что случилось?

– С фотоаппаратом что‑то не то, – сказала я.

А сама подумала о вампирском фильме, который мы смотрели, – о сцене, где Дракула не отражается в зеркале. И хотя она не сказала этого вслух, у меня возникло ощущение, что Кэтлин думает о том же эпизоде.

Последней лежала моя фотография, снятая как раз перед тем, как она сказала, что у меня испуганный вид. Но снимок получился таким мутным, по нему невозможно было разобрать, что я тогда чувствовала.

В моей памяти тот августовский день запечатлелся как последний день последнего лета невинности.

Когда вечером Кэтлин позвонила, мы не говорили о фотографиях. Мы изо всех сил старались их не упоминать.

Приближался первый школьный день Кэтлин, и она призналась, что нервничает. Она сказала, что нам обеим нужен «новый имидж». Например, было бы неплохо проколоть уши в торговом центре. Но для этого требовалось заручиться согласием родителей, поскольку нам не исполнилось еще шестнадцати лет.

– Как твой красавчик папочка? – спросила она нарочито бодрым голосом. – Разрешит он тебе уши проколоть?

– Красавчик папочка в печали, – ответила я. – И мне сомнительно.

– Мы его обработаем. Сначала надо его развеселить. Ему следует снова начать встречаться с женщинами, – сказала Кэтлин. – Какая жалость, что я не старше.

Я прикинулась, будто меня сейчас стошнит. Но мы обе притворялись, играя роли, которые только вчера были нашим естественным поведением.

– Завтра в семь, – сказала она металлическим голосом. – Завтра наше последнее в этом сезоне свидание с Джастином и Трентом, – так мы назвали наших любимых лошадей.

– Спокойной ночи, – сказала я и повесила трубку.

Я отправилась пожелать спокойной ночи отцу, который, как всегда, читал «Журнал По» в гостиной. Я попыталась представить его себе в виде пленки эктоплазмы. Он встретил мой взгляд спокойно и с искоркой веселья в глазах.

Когда он пожелал мне приятных сновидений, я обернулась и спросила:

– Тебе не бывает одиноко?

Он склонил голову набок. А потом улыбнулся – одна из тех редких, очаровательных улыбок, которые делали его похожим на застенчивого мальчика.

– Как я могу быть одинок, Ари, – проговорил он, – если у меня есть ты?

ГЛАВА 3

Немцы называют это Ohrwurm, то есть «уховертка»: прилипчивая песня, которая вертится у человека в голове. Все следующее утро, пока мы смотрели, как наездники тренируют лошадей, в мозгу у меня звучала песня из сна.

Но сегодня слова выходили несколько иные:

Когда посинеют вечерние тени,

Синева позовет тебя.

Меня не раздражало бесконечное повторение песни. Сознание нередко играло со мной в такие игры, это было развлечением для единственного ребенка в доме. Еще раньше в то лето мне начали сниться кроссворды (а у вас так бывает?), вопросы и клеточки появлялись по фрагментам, поэтому за один раз получалось вписать только одно слово. Я проснулась с застрявшими в голове двумя вопросами – вечнозеленое тропическое растение (четыре буквы) или островки суши (пять букв), – разочарованная, что не могу восстановить сетку полностью.