– Они – единственное, что стоит читать в ежедневной газете, – сказала она. – Но готова спорить: люди вроде тебя предпочитают передовицы.

Мне не хотелось открывать ей правду: в моем доме никто не читал ежедневных газет. У нас даже подписки не было.

Когда мы наконец были готовы отправиться к Райану, жужжание в голове возобновилось, а в животе заурчало.

– Что‑то мне нехорошо, – сказала я Кэтлин.

Она сурово на меня уставилась, и я, несмотря на дурное самочувствие, не могла не восхититься густотой ее ресниц и впечатляющей высотой прически.

– Ты не можешь пропустить сегодняшнюю игру. Мы все отправимся в квесты, – сказала она. – Тебе надо что‑нибудь съесть.

Мысль о еде погнала меня прямиком в ванную. Когда приступ закончился и я ополаскивала лицо и рот, без стука влетела Кэтлин.

– Что с тобой, Ари? Это волчанка?

Во взгляде ее была забота, даже любовь.

– Я правда не знаю.

Но это был не совсем честный ответ. У меня имелись веские подозрения относительно источника проблемы. Я забыла взять с собой бутылку с тоником.

– Можно одолжить у тебя зубную щетку?

Майкл с вопросительным видом встретил нас в коридоре. Дверь своей комнаты он оставил открытой, и оттуда долетал монотонный голос, напевающий: «В мире полным‑полно дураков. И я среди них…»

Майкл с Кэтлин заспорили, следует мне остаться у Макгарритов или отправиться к Райану. Я все уладила.

– Я хочу домой, – сказала я, чувствуя себя полной дурой.

Кэтлин расстроилась.

– Ты пропустишь квесты.

– Извини, они вряд ли порадуют меня на больной желудок.

Снаружи прогудел автомобиль. За Кэтлин заехали друзья, чтобы отвезти ее к Райану.

– Ступай, повеселись, – сказала я. – Укуси кого‑нибудь за меня.

Майкл вез меня домой и, как обычно, помалкивал. Через некоторое время он спросил:

– Что с тобой не так, Ари?

– Не знаю. Наверное, желудок склонен к капризам.

– У тебя волчанка?

– Не знаю.

Меня мутило от слов и от комариного звона в голове.

– Ты проверялась?

– Да. Результаты вышли неубедительные.

Я смотрела из окна машины на поблескивающие инеем деревья, на свисающие с крыш сосульки. Еще две‑три недели, и повсюду зажгутся рождественские фонарики. «Очередной ритуал, в котором я не буду участвовать», – подумала я с некоторой горечью.

Майкл подъехал к поребрику и остановился. Затем он подался ко мне, и я, не задумываясь, упала в его объятия. Что‑то происходило, что‑то электрическое, а затем во мне словно что‑то взорвалось.

Да, я понимаю, «взорвалось» – неподходящее слово. Почему так трудно писать о чувствах?

Значение имело только то, что я впервые осознала существование наших тел. Помню, как в какой‑то момент я отстранилась и взглянула на Майкла в свете уличных фонарей, его шея была такой бледной и крепкой на вид, и меня охватил порыв зарыться в него, раствориться в нем. Так понятнее?

Однако мое сознание оставалось свободно и наблюдало, как сходят с ума наши руки и губы. Затем я услышала собственный спокойный голос:

– Я не намерена терять девственность на переднем сиденье автомобиля, припаркованного у дома моего отца.

Голосок прозвучал так чопорно, что я рассмеялась. Спустя секунду Майкл смеялся вместе со мной. Но когда мы успокоились, лицо и глаза его были серьезны. «Он что, правда меня любит? – подумала я. – Почему?»

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, только спокойной ночи. Никаких планов на завтра. Никаких проявлений страсти – об этом уже позаботились наши тела.