В одиночку я дошла до кафе, отцепила свой велосипед и покатила домой. Мимо проезжала машина, и какой‑то подросток крикнул из нее; «Эй, крошка!» Подобное случалось и прежде, Кэтлин советовала мне «просто не обращать внимания». Но крик отвлек меня, велосипед на мокрых листьях пошел юзом, и мне стоило немалых усилий справиться с ним. Из тщеславия я не надевала велосипедный шлем и сейчас осознала, что могла покалечиться.

Поставив велосипед в гараж, я с минуту разглядывала высокий изящный силуэт нашего дома, левое крыло которого густо оплела глициния. За освещенными окнами находились комнаты моего детства, и в одной из них я, конечно, найду папу, сидящего с книгой в своем кожаном кресле. Он вечно мог сидеть так, и от этой мысли делалось уютно. И тут меня кольнула другая, непрошеная мысль: он‑то может быть здесь вечно, а я?

Отчетливо помню запах древесного дыма в холодном воздухе, когда я стояла, глядя на дом, и размышляла, смертна ли я, в конце концов.

Я подняла глаза от тарелки с белесыми макаронами, посыпанными тертым сыром.

– Папа, я умру?

Он сидел напротив, глядя на мою еду с явным отвращением.

– Возможно. Особенно, если не будешь надевать велосипедный шлем.

Я рассказала ему, как чудом избежала опасности по дороге домой.

– Серьезно, если бы я упала и ударилась головой, была бы я сейчас мертва?

– Ари, я не знаю. – Он потянулся через стол за серебряным шейкером и налил себе вторую порцию коктейля. – До сих пор мелкие ссадины на тебе заживали, не так ли? И тот солнечный ожог летом – ты оправилась от него за неделю, насколько я помню. Тебе повезло, что до сих пор с тобой не случалось ничего более серьезного. Разумеется, это может измениться.

– Разумеется.

Впервые в жизни я ему позавидовала. Позже в тот же вечер, когда мы читали в гостиной, я обнаружила, что у меня есть еще вопросы.

– Папа, как действует гипноз?

Он взял закладку в виде серебряного пера и закрыл роман, который читал (по‑моему, то была «Анна Каренина», поскольку вскоре после этого он и меня заставил его прочесть).

– Все дело в разделении, – начал он. – Человек пристально сосредотачивается на глазах или словах другого, пока его контроль поведения не отделится от контроля сознания. Если человек внушаем, он станет вести себя так, как велит ему другой.

Я гадала, как далеко я могла завести того парня в оранжерее.

– Правда ли, что можно заставить человека делать то, чего он не хочет?

– Это весьма спорная тема, – ответил он. – Большинство современных исследователей полагают, что при правильных обстоятельствах внушаемую личность можно заставить сделать практически что угодно. – Он с интересом взглянул на меня, как будто знал: я что‑то замышляю.

Поэтому я сменила направление разговора.

– А меня ты когда‑нибудь гипнотизировал?

– Да, конечно. Разве ты не помнишь?

– Нет.

Мне совсем не нравилась идея, что кто бы то ни было мог управлять моим поведением.

– Иногда, когда ты была совсем маленькая, ты имела склонность кричать. – Его голос был тихим и спокойным, после слова «кричать» он сделал паузу. – Безо всяких видимых причин ты издавала совершенно немыслимые звуки, и, разумеется, я старался утихомирить тебя с помощью бутылочки с молочной смесью, укачивания, колыбельных и всего прочего, до чего в состоянии был додуматься.

– Ты пел мне?

Я никогда не слышала, чтобы отец пел, или мне так казалось.

– Ты и вправду не помнишь? – Лицо его было печально. – Интересно почему? В любом случае, да, я пел, но порой даже это не действовало. И вот однажды ночью, вконец отчаявшись, я твердо посмотрел тебе в глаза и взглядом велел успокоиться.