На секунду лицо его застыло – бесстрастное выражение, которое он обычно напускал на себя, когда я заговаривала о маме. Я поняла: опять задала вопрос, ответ на который знала.

– Ей снились, маме? Она видела во сне кроссворды?

– Видела.

Потом он сказал, что подобные сны являются признаком «гиперактивности мозга», и посоветовал мне массировать стопы перед сном.

А затем приступил к очередному уроку физики.

Мы увлеченно обсуждали феномен электромагнитного излучения, когда в дверь негромко постучали и в щелке показалось уродливое лицо Рут.

– Курьеру надо с вами поговорить, – сказала она, старательно избегая смотреть на меня.

– Извини, Ари. – Отец встал и вышел из комнаты.

Прошло несколько минут, он не вернулся, я подошла к окну и отодвинула тяжелые портьеры. Во дворе у черного хода стояла черная машина с надписью «Похоронное бюро Салливана» на боку.

Еще минут через десять я услышала, как снова открывается дверь. Я стояла перед висевшей на стене композицией в застекленной бронзовой раме викторианской эпохи. Внутри, навек запечатанные, помещены три коричневых крапивника, бабочка монарх и два снопика пшеницы. Но я смотрела не на них – изучала изогнутое отражение в выпуклом стекле.

За спиной раздался голос Рут.

– Он велел передать тебе, что сегодня не вернется, – сказала она. – Говорит, что ему очень жаль.

У меня была мысль перед ней извиниться, но ее тон был таким высокомерным, что я поняла, что никогда этого не сделаю.

– Почему он не сможет вернуться? – спросила я.

– Он нужен внизу. – Кухарка громко, с присвистом дышала.

– Почему? Зачем?

Она сверкнула на меня своими маленькими черными глазками.

– Это дела фирмы. Откуда столько вопросов? Ты что, не понимаешь, сколько от тебя неприятностей? – Она направилась к двери, но, открывая ее, повернула голову. – И зачем тратить время, разглядывая свое отражение? Ты знаешь, кто ты такая.

Рут захлопнула дверь за собой. На мгновение я представила, как догоняю ее, выдергиваю волосы с подбородка, хлещу по щекам или… делаю что‑нибудь похуже.

Вместо этого я поднялась к себе и позвонила Кэтлин.

– У меня сегодня занятия отменились, – сказала я ей.

Проезжая на велосипеде по усыпанной гравием дорожке от гаража на улицу, я заметила, что похоронная машина уехала. Может, отец уже поднимается наверх? Я заколебалась, но решила не возвращаться. Кэтлин ждала меня.

Стоял тусклый ноябрьский день, пропитанный запахом опавшей листвы. Встречный ветер леденил щеки. Вскоре пойдут снегопады, и велосипед будет стоять в гараже до апреля, а то и до мая.

Войдя в кафе, я сразу увидела подругу в дальней кабинке.

На ней был черный свитер и черные брюки. Она пила кофе. Я села рядом и заказала колу.

– Какая интересная подвеска, – сказала я.

На шелковом шнурке, рядом с фланелевым травяным мешочком висел серебряный кулон.

– Это пентакль, – пояснила она. – Ари, я должна тебе сказать, я стала язычницей.

Официант принес мою газировку. Я медленно разогнула соломинку, думая, что ответить.

– Это может означать несколько вещей, – решилась я наконец.

Кэтлин запустила пальцы в волосы. Ногти у нее были покрыты черным лаком, да и волосы она, похоже, недавно подкрашивала. Я, во флисовой курточке и джинсах, рядом с ней чувствовала себя обыденной и скучной.

– Мы разучиваем заклинания, – сказала она. – И практикуем ролевые игры.

Я понятия не имела, что значит «ролевые игры».

– Это из‑за них твоя мать волнуется за тебя?

– Ох уж эта мама! – Кэтлин покачала головой.