— Ты это о чем? — спросила Эвелина.

— Я ее любил, — сказал, вытирая слезы, Лапидус.

— Ну и что, — сказала Эвелина, — меня тоже любили, и я любила, это не страшно и совсем не больно…

— Я ее толкнул, — сказал Лапидус, все еще вытирая слезы.

— Боже, — сказала Эвелина, — он ее толкнул, ты же ее не изнасиловал, а?

— Она упала, — сказал Лапидус, еще сильнее прижимаясь к дереву, — она упала и закричала…

— Знаешь, — сказала Эвелина, — если бы ты слышал, как я кричала, когда мне вставляли в первый раз…

— Она кричала, а по голове текла кровь, — сказал Лапидус.

— Что? — переспросила Эвелина.

— Кровь, — повторил Лапидус, — она упала на пол, по ее голове текла кровь и она кричала, а я стоял и смотрел на нее, а потом я понял, что я ее убил.

— Врешь, — сказала Эвелина.

Лапидус опять ничего не ответил. Он стоял и смотрел на то, как по ее голове бежит тоненький ручеек крови, а все, кто стоял рядом, вдруг тоже замолчали и стали отходить от Лапидуса. И Лапидус завыл, он стоял, выл, а потом схватил свое пальто и выскочил из класса, пронесся по коридору, кубарем скатился на первый этаж и выскочил из школы в мартовские сумерки.

— Тебе это примерещилось, — сказала Эвелина, — ты, наверное. был впечатлительным мальчиком…

Впечатлительный мальчик Лапидус выскочил в мартовские сумерки и побежал прочь от здания школы.

— Ну, ну, — сказала Эвелина и внезапно погладила Лапидуса по голове, — ты успокойся, у тебя еще почти пять часов, они пройдут и все закончится…

Здание выходило в парк, в котором днем по аллейкам мамаши прогуливали детишек, а еще в этом парке выгуливали собак.

Лапидус побежал прочь от школы, думая только об одном: он толкнул ее, она упала, она разбила себе голову, сейчас она уже мертва…

— Дурь какая–то, — сказала Эвелина, — с чего это ты взял, что она мертва, просто пробил голову, тебе самому, наверное, тоже пробивали голову?

— Три раза, — сказал Лапидус, один раз трубой и два — кирпичом.

— Ну, — проговорила Эвелина, — а ты еще удивляешься, что ты — Лапидус…

— Я не удивляюсь, — сказал Лапидус, — я не удивляюсь, — очень громко проговорил Лапидус, — я не удивляюсь! — закричал Лапидус и полез на дерево.

— Эй, — крикнула ему вслед Эвелина, — ты зачем полез?

«Не знаю», — подумал Лапидус, добираясь до первой, самой толстой ветки.

Ствол был холодным и обледенелым, но он все равно залез. Если он ее убил, то сейчас его уже ищут. Но самое главное в другом, самое главное в том, что он ее любил. Он ее очень сильно любил, с того самого момента, как она впервые вошла в класс. Так сильно, как никого и никогда. Ему было десять. Ей должно было исполниться десять.

— Смешно, — сказала Эвелина, смотря с земли на то, как Лапидус вскарабкивается на эту старую липу, — ты бы еще что–нибудь вспомнил, как тебе мороженку в пять лет не купили, вспомнишь?

«Она ничего не понимает», — подумал Лапидус, хватаясь за следующую ветку.

— Ну, конечно, — сказала Эвелина, — куда уж мне, я только и могу, что у мужиков отсасывать, слышишь, Лапидус, спускайся лучше на землю!

— Не слезу, — сказал Лапидус, добираясь до развилки.