Такие точно пакеты всучивали бродячие торговцы реликвиями во всех городах Земли наивным людям. Только на этих пакетиках, на каждой бирочке стоял штамп Объединенной Инквизиции. И это значило, что Иван — очень обеспеченный человек. Даже если не принимать во внимание его сбережений, командировочных и подъемных с премиальными. Деньги в разных странах были разными, а земля из Иерусалима была валютой универсальной.

Можно было этому радоваться. Можно было не обращать на это внимания.

Это ничего не меняло.

То, что так и не произнес вслух Круль, что так и не смог сказать даже себе самому Иван, все равно оставалось единственно возможным объяснением.

Там, возле дороги, Ивана хотели убить не галаты. Там были свои, из Конюшни. Пусть не те, кто знал Ивана лично. Может, из нового пополнения, прибывшего, пока Иван сидел в Изоляторе. Это не важно. Важно то, что теперь Иван не может доверять никому. Совершенно.

Его хотели убить. И он не знал — за что. Не мог даже представить. Возможно, кто-то решил, что Иван обладает некоей информацией, способной… Не отринувшие, Токарев перед смертью мог убить его, но оставил в живых. Не предавшиеся и Ад, они как раз Ивана защищали. Не Инквизиция… Эти могли просто не выпустить Ивана из Канцелярии. Или из Иерусалима. Они ведь его спасали.

Апокалипсис.

Иван прислушался.

Колеса выстукивали это странное слово. Апокалипсис. Апокалипсис.

Все просто. Нужно узнать, что это такое. Нужно найти старую Библию. Прочитать и понять.

Это так просто. Нужно убраться подальше от Иерусалима и его хитросплетений, успокоиться, расслабиться и просто прийти в себя.

Хотя сидеть в купе и пялиться в темное окно и на тени, проносящиеся за ним, тени и пятна света, россыпи желтых огней и полосы непроницаемого мрака — удовольствие не так чтобы очень…

Вот ведь выпустили Ивана, разрешили покинуть Изолятор, а все равно свободы не получалось. То Круль отконвоировал к засаде, причем в наручниках, то пришлось торчать с ним же в каюте, а потом даже снова вернуться в одиночку. Теперь вот трясется Иван в купе, и только боль в боку напоминает ему, что не все его покинули в этом мире. Не все. Сломанные ребра, например, с ним.

Спать не хотелось совершенно. Мелькнула мысль заказать чаю и тут же превратилась в шикарную картинку, развернувшуюся перед мысленным взором Ивана. Он на дежурстве, пялится в монитор, отхлебывая из треснувшей чашки крепкий чай, надоевший до полного одурения.

Можно еще выйти и прогуляться по коридору. Совершить увлекательное путешествие от купе проводника до туалета и обратно. Можно, правда, очень оживить экскурсию, купив у проводника бутылочку водки или, скажем, коньяка, но не с руки как-то брату Старшему Исследователю напиваться в одиночку. Да и проводник скорее в окошко выпрыгнет на ходу, чем станет продавать инквизитору не разрешенный в поездах товар.

Да, вообще, Иван классно бы смотрелся в своей новой форме — старую, чиненую заменили в Канцелярии — гуляющим вдоль купе. Пассажиры сидели бы и не высовывались. И в туалет бы не ходили. Из этого следует, что нужно переодеться.

Иван открыл сумку, достал спортивный костюм и переоделся. Глянул на себя в зеркало и отодрал с брюк и куртки бирки. Надел кроссовки.

В коридоре никого не было. Иван подошел к расписанию, глянул — до остановки было всего десять минут. И остановка была приличная, целых двадцать минут. Можно будет прогуляться. Размять ноги, не привлекая к себе повышенного внимания.

Иван успел аккуратно сложить свою форму, убрать «умиротворитель» в сумку, а сумку в рундук под диваном, постоял у окна минуты три, вглядываясь в наплывающие строения, потом появилось здание вокзала, перрон, освещенный ярким ядовитым светом, и поезд остановился.

Городок назывался Апостолово.

Иван спрыгнул на перрон, проводница отвернулась, вроде как вытирая поручни.