|
Оба мира реальны и равноправны, каждый живёт по своим внутренним законам, и единственным связующим звеном между ними является сновидец, ибо в момент сна он существует одновременно как бы в двух параллельных мирах. Лишь смерть освобождает его от этой двойственности и неопределённости. Душа после смерти – я понял это вдруг со всей очевидностью – навсегда покидает внешний мир и полностью погружается в мир сновидений. Мир сновидений, ею же самою сотворённый и становящийся её единственной и последней обителью… …Я ставлю точку. Довольно. Пальцы затекли от долгого напряжения, исписанные листы в беспорядке разметались по столу, в тёмное окно рвётся ночь. Что‑то вроде мыслительной горячки толкнуло меня к письменному столу несколько часов назад, и весь этот сумбурный сонм мыслей воплотился в бумагу, обрёл стройность и наукообразную холодность. Нечто подобное суеверию влечёт меня браться за перо – я чувствую, что обязан завершить свои записи, прежде чем уйду навсегда.
Уйду… Решение уйти зрело в моей душе исподволь, постепенно, и вот оно принято, принято окончательно и бесповоротно. Теперь я знаю, что ждёт меня там, впереди, будущее определилось со всей ясностью и отчётливостью, и будущее то связано для меня с миром сновидений. Хватит неопределённостей! Пора становиться Богом. Старый письменный стол, две‑три дешёвые шариковые ручки, кипа пожелтевшей бумаги да видавшая виды настольная лампа – вот, пожалуй, и всё, что связывает меня ещё с внешним миром объектов. Этот скудный набор предметов пока что необходим мне, но и он скоро обратится в обременительную и досадную помеху моего «я»‑бытия. Вот только поставлю последнюю точку… Забвение… Полное, абсолютное забвение прошлого – во имя удивительного грядущего. Я готов поставить последнюю точку. Теперь готов. Смерть более не страшит меня, ибо она – лишь трамплин для начала новой, вечной жизни. Последняя точка… Рука моя зависает над исписанными мелкими каракулями листами бумаги…
СОН
Мы сидели у костра и грызли грязные ногти. Ночная тайга кишела тысячами тварей, из кустов неслось сопение и кряхтение, кто‑то возился во тьме, перешёптывался и тихонько похохатывал. Лес превратился в тысячеглазое ленивое чудовище, и вся тысяча его глаз устремлена была на нас – на меня и Отрывателя Голов. – Шарахнуть бы по этой нечисти из огнемёта, – зло проворчал Отрыватель Голов и с досадой сплюнул в котелок с кипящим варевом. – Подбрось‑ка хворосту в огонь, Гил. Я повиновался. Я всегда был послушен Отрывателю Голов. Из кустов на карачках выползла необъятных размеров рыхлая дама в кокошнике и с портупеей на мощном торсе. – Разрешите присоседиться, ребятки? – проворковала она грудным баском. – Не имеете права, – отрезал Отрыватель Голов и потянулся за топором. – Стерва, – добавил он с чувством. Я поднялся: не любил я подобных сцен. Дама тем временем жадно уплетала содержимое котелка и повизгивала от кайфа. Сделав два шага от костра, я тут же окунулся в кромешную тьму. Кто‑то щёлкнул меня по носу и глумливо заржал. Со всех сторон до меня доносилось довольное фырканье и сладострастный скулёж. – Не боишься один‑то? – почуял я у самого уха чьё‑то смрадное дыхание. – Иди ты, – огрызнулся я свирепо. – Но‑но, полегче, – хрипло отозвался некто и куснул меня за правую голень. Я отбрыкнулся и угодил во что‑то мягкое и скользкое. Оно чмокнуло, захлюпало и затихло. Фырканье смолкло, кто‑то нудно и тоскливо затянул погребальную песнь. Запахло ладаном. – Нету от вас ни житья ни продыху, – свирепел я, сжимая кулаки. – Замолкните, уроды. Песнь тут же оборвалась, кто‑то лениво пошлёпал вглубь тайги, роняя на ходу нецензурные словоизречения и непотребные мысли. |
