Твою мать. Твою же мать.

— Есть показания обслуги, они говорили на повышенных тонах, потом раздался выстрел. Видели, как Милан садился в машину и отъехал. Сейчас решается вопрос по объявлению его в розыск.

Есть ли предел у зла? Не знаю…

Наверное, нет

— Не знаете, что тут могло произойти?

Я покачал головой. Йованич достал сигарету, задумчиво прикурился

— В какой-то степени это даже хорошо — сказал он — Никич был проблемой для всех. Конечно, обвинят в этом во всем нас… но мы переживем. А что касается вас…

…

— Вы уезжать из Сербии не собираетесь?

— Не планировал.

— А вот я бы уехал. Как можно дальше. Куда угодно, хотя бы даже в Сибирь. Месяца на три. Во всяком случае, туда, где нет журналистов.

Я медленно кивнул.

— Намек понял. Могу идти?

— Конечно…

…

— Полковник…

Я обернулся.

— Я думаю, мы поняли друг друга, верно?

— Опасно людям правду говорить. Я больше мыслей никогда не выдам, Когда они ведут к таким обидам — процитировал я.

— А я и не знал, что вы оказывается либерал, — сказал Йованич.

— Я не либерал. Просто меня тошнит.

…

— И это кстати Шекспир. Вильям Шекспир.

…

В придорожной харчевне я купил домашней сливовицы. В бутылке, попросил не открывать. Сейчас я сидел в машине на обочине, смотрел на бутылку со сливовицей и думал. Как было бы хорошо свернуть сейчас крышку, выглотать эту обжигающую жидкость до донышка, а потом сидеть и ни о чем не думать.

Совсем ни о чем.

Как я уже сказал Василию — я сильно сомневаюсь, что это дело можно раскрыть при существующей в Сербии системе политических и общественных отношений. Но дело не только и не столько в политике. Дело — в обществе как таковом. Девяностые не просто сделали нас кого-то нищими, кого-то убийцами, а кого-то жертвами. Они напрочь сломали всю систему моральных ценностей, которая еще существовала как то в обществе — хотя квартирный вопрос испортил уже не только москвичей. И что самое плохое — это все передалось нашим детям. Вот эта готовность на всё, ради того чтобы пробиться, урвать в этой жизни кусок… раньше тоже такое было. Но таких было намного меньше, они были меньшинством. И что самое главное — это не было социально приемлемым. Этого стыдились, это скрывали, про это писали юмористические фельетоны, это было темой проработок на партийных и комсомольских собраниях. А сейчас это не просто есть. Это новая норма. Этому учат с детства. Про это пишут книжки — как пройти по головам к успеху. Пацанов и девчонок, которые до тридцати стали миллионерами показывают по телевизору — нет, я не против, но вопрос, а как они пришли к успеху. В голову вбивается, что ради успеха — можно пойти на что угодно.

Вот, на что угодно — пошла и Аня. Девочка из неблагополучной семьи, но которую Бог одарил красотой, и которая решила использовать ее для того чтобы пробиться. Хоть как. Любой ценой. А ценой оказались жизни. И она, наверное, когда все это творила — понятия не имела, чем все это кончится. Что в итоге ее отец застрелит ее дядю. Брат на брата… твою же мать…

И проще всего назвать ее шлюхой. Гораздо сложнее — понять, что виноваты мы все. Потому что мы так живем. И смирились с этим. Потому что мы видим, чему учат наших детей. И тоже смирились с этим.

Как же все-таки хочется выпить. Но нельзя. Надо валить из страны. Йованич был прав — сейчас тут такая свистопляска начнется… и разобраться со мной захотят уже многие.