Она искоса взглянула на груду бумаг на столе. Письма, записочки, которыми обычно обмениваются влюбленные, и прочая ерунда, не предназначенная для чужих глаз. Почувствовав себя неловко, Барбара, уткнулась в свою тарелку.

— Моя сестра приехала и привела в порядок дом. Забрала одежду Марты и свадебные подарки. А все мелочи и фотографии сложила в коробку и убрала ее до лучших времен, — наконец произнес Томас.

— Нельзя было откладывать это так надолго.

— Разве для подобных вещей существует срок давности? — вскинул он голову. — Я что-то не знал об этом.

— Вы не должны замыкаться в своей печали. Вам нужно научиться жить с ней. — Барбара сознавала, что сейчас Томас «заперт» в своем горе, как в четырех стенах этого пустого дома. — Когда мы говорим о людях, которых любили, то нам кажется, будто они живы. Вам нужно чаще перебирать фотографии, вспоминать, как вы были счастливы вместе, что она говорила…

— Перестаньте! — воскликнул Томас. — Вы не понимаете, о чем говорите! — Потом он немного остыл и махнул рукой. — И я молю Бога, чтобы вы этого никогда не узнали.

— Ее любовь к вам вечна. — Барбара забрала у него тарелку, видя, что он больше не в состоянии есть, и погладила по руке. — Вы знаете это.

Действительно она не в силах ощутить всю глубину его страданий. Но ей тоже больно. Больно смотреть на этого человека. И ей очень хочется ему помочь. Вот почему она сидит сейчас с ним здесь, на этой кухне, а не спит спокойно в своей мягкой постели.

Барбара осторожно вынула фотографию из конверта. Это оказался снимок Марты в подвенечном платье.

— Манекенщица напомнила вам день вашей свадьбы? — мягко произнесла она.

— И вы еще спрашиваете!

Мисс Ровенталь смотрела на фотографию улыбающейся молодой женщины в белом платье с развевающейся фатой. Женщины, светящейся от радости, полной жизни. Она пыталась защитить Томаса, буквально вытолкнув его со сцены перед показом мод, а следовало, видимо, поступить как раз наоборот.

— Послушайте, Том. Марта была вполне земной женщиной из плоти и крови. Посмотрите на снимок. — Она протянула фотографию, но Томас не сводил глаз с лица своей собеседницы. — Вы любили ее всем сердцем. И она любила вас. Это останется с вами на всю жизнь, а фотографии — лишь кусочки бумаги. — Барбара вложила фотографию в руку Томаса. — Помните о том, что у вас было, а не о том, что вы потеряли.

— Я не могу. — Он положил снимок на стол.

— И все-таки посмотрите на нее.

После бесконечно долгой паузы, во время которой было слышно лишь мерное тиканье старинных настенных часов, Томас наконец решился перевести взгляд с лица собеседницы на фотографию, лежащую на столе. Он рассматривал ее, казалось, целую вечность. Безо всякого выражения на лице. Потом взял пачку других фотографий, схватил Барбару за руку и усадил на диван. Потом, сев рядом, начал показывать ей фотографии. Одну за другой. Молча.

Было еще несколько фотографий Марты в свадебном наряде — со своими родителями, с подружками невесты в бледно-розовых платьях, с женихом и шафером. На всех этих снимках Томас выглядел невероятно молодо. Казалось, с тех пор прошло не четыре года, а гораздо больше. А может, это горе так состарило его.

— Чарлз был шафером на вашей свадьбе?

Томас кивнул.

— Он вам очень близок?

Снова последовал кивок.

Пожилая чета — видимо, родители Томаса, — с двумя прелестными молодыми женщинами.

— Это ваши сестры? — пыталась разговорить Барбара хозяина дома.