— И ты приехала сюда, чтобы сказать мне это?

— Нет. Впервые в жизни ты оказался прав: я испугалась, что ты топишь свою печаль в вине.

— И ты бросилась, чтобы спасти меня или помочь утонуть?

— Догадайся сам.

— Запомни на будущее, Барбара… — Постепенно их взаимоотношения возвращались в прежнее русло, словно недавно между ними не произошло нечто, чуть было не перевернувшее их привычный мир с ног на голову. — Мне будет трудно сказать это еще раз. Я понял две вещи: во-первых, горе нельзя утопить в вине…

— А во-вторых?

— Вы поймете это через некоторое время.

— По-моему, я уже поняла.

— Я сказал это, дабы удостовериться, что прав. — Томас одарил собеседницу одной из своих многозначительных иронических улыбок, которые ему так хорошо удавались.

— Ты очень цельный человек. — Барбара погладила его по щеке там, где недавно вытирала слезы. Впервые в жизни она видела, чтобы мужчина плакал. Ей казалось, что сильная половина человечества не способна на такие эмоции. Для нее это стало открытием. — С тобой все будет в порядке?

— А если скажу, что нет, — пожал плечами Томас, — ты останешься?

— Такое бывает лишь однажды, Том. — Она долго колебалась, прежде чем продолжить: — Непредсказуемый эмоциональный порыв… Любое повторение уже будет содержать в себе элемент фальши, может быть, даже циничного желания с моей стороны повлиять на твое решение.

Барбара давала Томасу возможность переложить вину за случившееся на ее плечи.

— Никогда не поверю, что в тебе есть хоть капля цинизма, — напрочь отверг он благородную попытку собеседницы пожертвовать собой.

Если Барбара еще не потеряла голову от этого мужчины, то сейчас было самое время так поступить. Но влюбиться в своего врага означало полностью проиграть. На карту было поставлено слишком многое. А плакать потом будет слишком поздно.

— А ты? Ты циничен? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

Циничный человек не переживал бы так сильно из-за того, что в момент наивысшего наслаждения назвал имя другой женщины, а не той, с которой находился. И вообще, не переживал бы, что оказался с женщиной, тогда как его любимая жена умерла.

Томас оставил ее вопрос без ответа. Может быть, поэтому он и включил радио в «шевроле», когда вез Барбару по пустынным ночным улицам Бостона. Музыка позволяла не поддерживать разговор.

Едва машина затормозила у ее дома, Барбара поспешно вышла, не дожидаясь, пока Томас поможет ей. Но он все-таки проводил ее до двери и подождал, пока она откроет замок, мягко придерживая за плечо, чтобы Барбара не ускользнула, захлопнув дверь перед его носом.

— Знаешь… — начал он и не смог подобрать нужных слов.

— Не надо. Пожалуйста, не извиняйся. Ты любишь Марту и не можешь смириться с ее смертью. — Он повернулся, чтобы уйти, но тут уже Барбара удержала его. — Том, возможно, тебе неприятно это слышать, — она решила быть откровенной до конца, — но наилучшей памятью о Марте станет то, что ты будешь жить своей жизнью. Она точно не захотела бы, чтобы ты постоянно пребывал в тоске. На ее месте… — Барбара запнулась, подумав, что никогда не окажется на месте этой женщины. — Если она любила тебя…

— Тогда что?

— Если она любила тебя так же сильно, как ты любишь ее…

Томас жестом прервал ее.