Я охнула. Или, может, это охнул Теллер. Отделить происходящее передо мной от нарастающего внутри хаоса становилось все сложнее.

«Борись!»

Проклятый голос, словно злой зверь, неистово расхаживал внутри меня, впивался когтями в кожу и вопил, требуя освобождения, как случалось уже многократно.

Но этот раз ощущался пугающе иначе.

Надежного контроля над голосом у меня не было никогда, но, по крайней мере, я могла контролировать себя. Когда он донимал меня с особенным упорством, я укрывалась за стенами одиночества, пока нервы не успокаивались, а голос снова не погружался в дрему.

А сегодня я поддалась собственному гневу.

Все инстинкты и оттенки здравомыслия предупреждали, что нужно уйти, запереться у себя в комнате или сбежать из дома, пока страсти не улягутся. Только я не могла убегать. Больше не могла.

Я не могла ничего, кроме как…

«Борись!»

– Выйду я за Генри или нет, решать мне, – огрызнулась я. – А не тебе.

– Ты потеряла право решать, когда уволилась из Центра целителей.

– Ничего подобного. Будь здесь мама, она не позволила бы тебе так со мной разговаривать.

– Ее сейчас нет, – прорычал отец, – и мы все приносим жертвы.

– Вы, оба, перестаньте, пожалуйста! – взмолился Теллер.

– Тогда я принесу другую жертву. Я могу найти работу в Райском Ряду.

– Моя дочь не будет работать барменшей или проституткой. Это не обсуждается.

«Борись!»

– Это не тебе решать. – Лицо горело огнем, воздух кипел, словно я вернулась во вчерашний пылающий ад. – Я взрослая женщина, а давно не ребенок.

– Тогда прекрати вести себя как ребенок.

– Ты не имеешь права…

– Довольно! – проревел отец. Даже ножи и вилки в ящике буфета звякнули от его громоподобного голоса. – Я твой отец, и ты будешь мне подчиняться.

«Борись!»

– Ты мне не отец!

Слова отравили воздух гнилостным запахом. Стойким. Тошнотворным.

– Как бы то ни было, никого больше похожего на отца, чем я, у тебя не будет, – проговорил отец резким дрожащим голосом.

«Борись!»

– Ну и прекрасно, – процедила я сквозь зубы. – Так скажи мне, дорогой отец, где наша мама?

Он замялся. На миг, почти незаметно.

– Не знаю.

«Врешь!»

– Я тебе не верю. – Мои глаза сузились в щелки, за которыми бушевал серебристый огненный шторм. – Почему ты перестал искать ее, а, отец? Почему едва пальцем пошевелил с тех пор, как она исчезла?

Никогда раньше я не видела, чтобы он так на меня злился. Никогда. Мне бы испугаться, но его гнев подпитывал пламя моей собственной ярости. У меня затряслись руки: в них пульсировали мороз и пламя.

«Борись! Борись! Борись!»

– Почему ты не горевал по ней, отец? Почему говоришь так, будто она вернется с минуты на минуту? Ты знаешь что-то, чего не знаем мы?

Покалывание потекло вверх по руке и обожгло грудь. В ушах затрещало, по краям поля зрения потемнело – стены дома исчезли из вида, оставив лишь бесконечную, злую тьму.

«Борись!»

«Уничтожь!»

Как и много недель назад, когда я поссорилась с Генри в Фортосе, меня захлестнуло непреодолимое желание причинить боль – раздавить его тело и его дух, нанести такую страшную рану, от которой он никогда не оправится.

И я нанесла, пусть словами, а не оружием.

– Наверное, ты не ищешь ее, потому что тебе все равно. Наверное, это из-за тебя она исчезла.

– Дием! – охнул Теллер.

Отец взорвался – перевернул стол так, что посуда и стулья разлетелись по полу.