Изменить размер шрифта - +

Из трубы крематория валил дым. Ветер прижимал его вниз, к земле, и черные клубы медленно ползли по крышам бараков, распространяя жирный,

сладковатый запах, который вызывал позыв к рвоте. 509 й так и не смог привыкнуть к нему за десять лет, проведенных в лагере. Сегодня этот дым

уносил с собой и то, что осталось от двух ветеранов – часовщика Яна Сибельского и профессора университета Иоиля Бухсбаума. Оба умерли в блоке 22

и в обед были отправлены в крематорий. Впрочем, Бухсбаум – не совсем целиком: не хватало трех пальцев, семнадцати зубов, ногтей на пальцах ног и

части полового органа. Он лишился всего этого, когда из него пытались воспитать мало мальски пригодного человека. История с половым органом

послужила источником веселья на нескольких вечерах отдыха в казарме СС. Это была идея шарфюрера Штайнбреннера, который лишь недавно прибыл в

лагерь. Просто, как и все гениальное – впрыснуть концентрированной соляной кислоты и больше ничего. Штайнбреннер сразу же заслужил себе

авторитет среди товарищей.
Стоял мягкий мартовский полдень, и солнце начинало уже пригревать, однако 509 й зябнул, несмотря на то, что на нем, кроме его собственной

одежды, были еще вещи трех человек – куртка Йозефа Бухера, пальто старьевщика Лебенталя и рваный свитер Иоиля Бухсбаума, которым ветеранам

посчастливилось завладеть, прежде чем забрали труп. Но при росте метр семьдесят и весе тридцать пять килограммов вряд ли помогли бы даже меха.
509 му полагалось полчаса лежать на солнце. Потом он должен был вернуться в барак и отдать взятую взаймы одежду и свою куртку в придачу другому.

Так договорились между собой ветераны, как только прошли холода. Сначала некоторые из них заупрямились. Они были слишком истощены и после мук,

перенесенных зимой, хотели только одного – спокойно умереть в бараке. Но Бергер, староста секции, настоял на том, чтобы каждый, кто еще в

состоянии ползать, выбирался на свежий воздух. Теперь была очередь Вестхофа, потом Бухера. Лебенталь отказался, у него нашлось занятие

поинтереснее.
509 й еще раз оглянулся. Лагерь стоял на холме, и сквозь колючую проволоку ему был виден город. Он раскинулся внизу, в долине; над неразберихой

крыш торчали башни церквей. Это был старый город со множеством церквей и валов, с липовыми аллеями и извилистыми улочками. В северной части

раскинулись новые кварталы с широкими улицами, вокзалом, рабочими казармами, фабриками, медеплавильными и чугунолитейными заводами, на которых

работали лагерные команды. Через весь город насквозь, описав дугу, протянулась река, в которой отражались мосты и небо с облаками.
509 й опустил голову. Он не мог долго держать ее поднятой. Череп становится вдвое тяжелее, если мышцы шеи высохли и превратились в тоненькие

ниточки. Да и вид дымящихся труб в долине лишь усиливал и без того невыносимый голод. Он пробуждал голод в мозгу – не только в желудке. Желудок

давным давно привык к нему и не способен был ощущать ничего другого, кроме неизменной, всегда одинаковой, тупой жажды пищи. Голод в мозгу был

страшнее. Он вызывал галлюцинации и ни на секунду не утихал. Он вгрызался даже в сон. Зимой 509 му понадобилось три месяца, чтобы избавиться от

образа жареной картошки. Ее запах преследовал его всюду, даже вонь барачной уборной не могла перебить его. Теперь на смену картошке пришла

яичница глазунья. Яичница глазунья с салом.
Он посмотрел на никелированные часы, лежавшие рядом с ним на земле. Ему одолжил их Лебенталь. Они были бесценным сокровищем барака. Поляк Юлиус

Зильбер, которого уже давно не было в живых, несколько лет назад чудом протащил их в лагерь.
Быстрый переход
Мы в Instagram