Изменить размер шрифта - +
У 509 го было еще десять минут времени, но он решил

ползти обратно к бараку. Он боялся снова уснуть. Никогда не знаешь, доведется ли проснуться. Он осторожно ощупал взглядом лагерную улицу, но и

теперь не заметил ничего, что могло бы предвещать опасность. Впрочем, он и не ожидал увидеть ничего такого. Осторожность была скорее привычкой

старого лагерника. Благодаря дизентерии Малый лагерь находился на положении не очень строгого карантина, и эсэсовцы редко заглядывали туда.

Кроме того, контроль во всем лагере за последние годы был заметно ослаблен по сравнению с прежними временами. Война все ощутимее напоминала о

себе, и часть эсэсовцев, которые до этого лишь геройски пытали и убивали беззащитных узников, была наконец отправлена на фронт. Теперь, весной

1945 года, в лагере осталась всего лишь треть прежнего состава охранников. Управление делами, касающимися внутреннего распорядка, давно уже

осуществлялось почти исключительно самими заключенными. Каждый барак имел старосту блока и нескольких старост секций; рабочие команды

подчинялись капо или просто старшему, весь лагерь – лагерным старостам. Все они были заключенными. Их контролировали лагерфюреры, блокфюреры и

командофюреры; это всегда были эсэсовцы. Первое время в лагере содержались только политические заключенные, но с годами к ним присоединилось

бесчисленное множество обыкновенных преступников из переполненных тюрем близлежащих городов. Группы различались по цвету треугольных нашивок,

которые, как и номера, носили все заключенные. У политических они были красными, у уголовников – зелеными. Евреи должны были кроме того носить

еще один, желтый треугольник, который пришивался поверх первого таким образом, что получалась давидова звезда.
509 й снял пальто Лебенталя и куртку Йозефа Бухера, набросил их себе на спину и пополз обратно к бараку. Он чувствовал, что в этот раз устал

сильнее, чем обычно. Ему даже ползти было трудно. Уже через несколько минут земля под ним закружилась. Он замер и полежал немного с закрытыми

глазами, глубоко дыша, чтобы поскорее восстановить силы. И тут взвыли городские сирены.
Вначале всего лишь две. Но через несколько секунд их уже трудно было сосчитать, и ему стало казаться, будто там, внизу, кричит весь город. Он

кричал с крыш и улиц, с башен и фабричных корпусов, он лежал открытый, освещенный солнцем; казалось, будто все в нем по прежнему оставалось

неподвижным, он просто закричал внезапно, словно парализованное животное, которое видит смерть и не может убежать; он кричал сиренами и

пароходными гудками вверх, в небо, где все было тихо.
509 й тотчас же уткнулся лицом в землю. Во время воздушной тревоги запрещалось находиться вне бараков. Он мог бы попытаться встать на ноги и

побежать, но он был слишком слаб, а барак был слишком далеко, и какой нибудь нервный охранник, из новеньких, мог бы успеть открыть по нему

стрельбу. Поэтому, собравшись с силами, он как можно проворнее отполз на несколько метров назад, до неглубокой выемки в земле, втиснулся в нее и

натянул на голову пальто и куртку. Со стороны все выглядело так, будто кто то просто свалился здесь замертво. Такое случалось нередко и не

вызывало подозрений. Кроме того, тревога вряд ли продлится долго. В последние месяцы не проходило и двух трех дней, чтобы в городе не объявляли

воздушной тревоги, и каждый раз она оказывалась ложной. Самолеты летели дальше, на Берлин и Ганновер.
Проголосили и замолкли лагерные сирены. Потом все повторилось снова – второе предупреждение. Сирены монотонно завывали, словно кто то крутил

заигранные пластинки на гигантском граммофоне. Самолеты приближались к городу.
Быстрый переход
Мы в Instagram