Эмма зарделась от удовольствия. Ей так нравилось, что Стюарт чуть ли не все знал, как сказать по-русски, по-французски, по-латыни.

Увидев, как ей понравилось это слово, Стюарт сказал:

— Cuniculus.

— А что это значит? — с живостью спросила Эмма.

— Подземный ход, — сказал он с хитрым прищуром и такой усмешкой, что Эмме не надо было объяснять, что это слово как-то связано с сексом. Она отвела глаза.

Хотя любопытство ее только разыгралось. О чем он думал? Кунику... что? Как считалка: «Funiculi-funicula». Попросить, чтобы еще раз сказал? Он не станет. Он действительно не стал ничего объяснять, когда она набралась храбрости и все-таки задала ему этот вопрос несколькими минутами позже. Наверное, это слово не только связано с сексом, но и очень грубое. Стюарт в своем шелковом котелке и с безукоризненными манерами мог говорить самые безумные вещи.

Но он был самым симпатичным безумцем из тех, кого она знала. Безумец ее типа. Им нравилось гулять по залам музея и любоваться картинами в той же мере, в какой хихикать над карикатурными персонажами, явившимися в музей в живом обличье. Создавалось ощущение, что они со Стюартом сделаны из одного теста. В стране, кичащейся своей сдержанностью, они и не думали сдерживать себя ни в чем и были этим счастливы.

Мошенники и ренегаты. Разбойники в душе, даже если один из них заседал в палате лордов. Оба они признавали лишь пределы, которые сами себе устанавливали, и даже эти собственные границы дозволенного были для них весьма зыбкими.

В тот же день Эмма сфотографировалась. Снимок сделал ее приятель. Благодаря его искусству Эмма оказалась изображена на фоне настоящего Рубенса, причем того его полотна, которое в самом деле было украдено, а несколько месяцев спустя найдено. Фотография Эммы на фоне картины Рубенса была перепечатана репринтом так, что создавалась полная иллюзия газетной вырезки. Стюарт снял две тысячи фунтов со счета, которым наконец ему разрешили пользоваться по его усмотрению. Стюарт и Эмма многое успели — подчистили все, что еще оставалось подчистить, и теперь во всеоружии могли дожидаться приезда Леонарда. И с каждым проведенным вместе часом они все более привязывались друг к другу. Им было так хорошо вместе, что теперь уже казалось невероятным то, что они могли так яростно ссориться в начале знакомства.

— Эмма, не исчезай, когда все закончится, — прошептал ей Стюарт в темноте кареты. Они остановились у тротуара. Она должна была вновь пересесть в кеб и вернуться к себе в отель уже одна. — Мы любовники. Признай это. Давай будем играть в пикл-тикл до тех пор, пока... Ты никогда не говорила мне, как ты это называешь, — чтобы подразнить ее, сказал он.

Эмма заметила странную особенность их отношений, которые в действительности стали гораздо теплее, чем были раньше: чем свободнее, раскованнее и счастливее чувствовал себя Стюарт, тем хуже было у нее на душе.

— Coitus, — сказала она. — Половой акт. Я пользуюсь для этого взрослыми названиями. — Она подалась вперед.

Женщина, готовая выйти из экипажа.

Он прижался к ней плечом, погладил по руке.

— О, мои извинения, — прошептал он. — Мы уже взрослые, как это мило. — Ему так нравилось ее мучить, что он просто не мог отказать себе в этом удовольствии. — Конечно, твои определения отдают клиническим диагнозом, ты ведь сама это. Чувствуешь, верно? Взрослые, но несколько неуклюжие, если не сказать — заумные. — Он рассмеялся.

— Это не смешно. От этого бывают дети.

— Ах, — более серьезно и сдержанно ответил он, — если ты... если выяснится, что ты... — Он нахмурился и посмотрел в темноту. Ее кеб остановился возле них.