— Извини, не понял.

— К твоей матери.

Стюарт опустил глаза и разрядил свой гнев на кусочке поджаренного хлеба, разломив его с усилием. Насколько было известно Стюарту, у Леонарда никогда не хватало духу сказать Анне Эйсгарт в лицо что-то гадкое. Стюарт попытался не реагировать на такую мразь, как Леонард, обижаться бессмысленно. Однако выражение лица, должно быть, его выдало.

— А ты ведь кипятишься, старина, — сказал Леонард.

— Оскорбляй мать кого-нибудь другого.

Раздраженно, как будто на этот счет у них были принципиальные разногласия, Леонард произнес:

— Ты ведь не хочешь мне сказать, что она не была самым уродливым созданием из передвигающихся на двух ногах?

Стюарт замер. Он смотрел Леонарду в глаза не отрываясь.

— Она была много чем. И уродство — не то, что приходит мне на ум. Она была доброй. Мягкой. Она никогда не говорила ни о ком дурно. Ни в глаза, ни за глаза. И она никому в жизни не причинила зла. — Стюарт опустил глаза, рассеянно выкладывая жемчужно-серую икру горкой. — Ей не хотелось набивать себе цену, не хотелось никому причинять боль, даже в отместку. И это нежелание было причиной того, что над ней измывались все кому не лень.

Леонард нахмурился. Он выглядел растерянным, как будто Стюарт задал ему неразрешимую задачу. И тут он засмеялся и по-дружески хлопнул Стюарта по плечу.

— У вас с ней ничего общего. Никто бы и представить не мог, что ты ее сын, — сказал Леонард словно в утешение.

— Честно говоря, именно матери я предпочитаю отдавать предпочтение, — пробормотал Стюарт, но Леонард его уже не слышал. Он подзывал официанта. Хотел что-то еще заказать.

Стюарт заерзал на стуле, потом спросил:

— Извини, я не на твоей ноге стою?

— Нет. — Леонард удивленно посмотрел на Стюарта и приподнял скатерть, заглядывая под стол.

Леонард первым заметил синий, расшитый бисером дамский ридикюль и пододвинул его к себе ногой.

— Похоже на дамскую сумочку. — Он без колебаний открыл ее.

Стюарт отвел глаза и отхлебнул шампанского. Леонард не должен заметить его радости.

Между тем Леонард стал раскладывать на столе содержимое дамской сумочки. Там было восемь шиллингов и восемь банкнот по пятьдесят фунтов, серебряная шкатулка для визиток и в ней штук двенадцать карточек со следующей информацией: леди Эмма Хартли, оценщик произведений изящных искусств, представительница страхового консорциума. Ценные коллекции, Нью-Йорк, Париж, Лондон. В сумочке также лежали: телеграмма на имя леди Хартли, вырезка из французской газеты, на которой была изображена женщина, закрывающая лицо рукой от фотографов. Заголовок гласил: «Lady Hartley, la veuve du chevalier anglais, Sir Arthur Hartley».

Леонард протянул племяннику статью, чтобы тот перевел.

— Она вдова английского аристократа, — сказал Стюарт, читая газету. — В статье говорится, что дама в настоящее время ведет розыск украденных произведений искусства и принимает меры к тому, чтобы вернуть их владельцам, и картина Рубенса, висящая в одном из залов Лувра у нее за спиной, — лишь одно из полотен, найденных и возвращенных ею за последний год. — Стюарт взглянул на дядю. — Ты можешь себе представить, что эта леди Хартли здесь остановилась?

— Может, и остановилась. А может, просто обедала здесь и оставила сумочку. — Он продолжал копаться в ридикюле.

— «Благослови тебя Бог», — подумал Стюарт.

— Вот! — с триумфом произнес Леонард, доставая ключи. — Уверен, что это ключ к одному из номеров. Видишь, на самом верху выбита тройка.