— Не знаю. Но я не думаю, что я беременна.

— Хорошо. Незачем заранее беспокоиться. К тому же я человек ответственный, тебе не придется справляться с этим в одиночку. Просто дай мне знать, если... Ну, ты понимаешь.

Она усмехнулась.

— Какое утешение! Если я беременна, то ты не станешь отказываться от того, что ребенок твой. Но я непременно припомню тебе твою ответственность, когда злые люди будут переходить на другую сторону, лишь бы не оказаться рядом со мной и моим бастардом.

— Почему ты злишься? Пока еще никакого бастарда нет. А что касается злых людей, то тут ты права. В Малзерде, например, их полно. Достаточно для того, чтобы уродливая, перепуганная женщина боялась выходить из дома.

Эмма снова присела на край сиденья, стараясь его разглядеть. Она видела его колени и верхнюю часть туловища, но лицо и плечи оставались в тени. Она не знала, какое у него выражение лица.

Он говорил о своей матери. Действительно, в деревне были те, кто относился к ней ужасно, кто обзывал ее, насмехался над ней. Эмма сама узнала, что есть женщина по имени Анна-Уродина, задолго до того, как услышала ее настоящее имя, титул, историю, она узнала о том, насколько эта женщина уязвима, раньше, чем поняла, что эта Анна обладала таинственной, непостижимой властью. Виконтесса жила отшельницей и если и выходила из дома, то быстро убегала, стоило ей с кем-то встретиться. Она всегда чувствовала себя изгоем — ей не прощали ее уродства и ее странности.

— Я не могу защитить тебя от злых людей, потому чтоони везде, но я сам был бы добр к тебе. Это я могу обещать.

— Прекрасно, — сказала она, — если я беременна, ты можешь на мне жениться.

Он сложил руки на груди и молча и пристально смотрел на нее.

— Не настолько добр, — сказал он в конце концов.

Конечно, он ведь сноб, подумала Эмма. Надменный представитель высшего класса — «их», как называла этот слой ее мать. Он полагал, что нет ничего предосудительного в том, чтобы поиграть в пикл-тикл с местной фермершей, — он ведь человек ответственный, и тот факт, что его представление об ответственности делает из женщины шлюху, ничего не менял.

Однако Стюарт мыслил совсем не так, как это представлялось Эмме. Он вздохнул про себя, глядя, как она выходит на освещенную фонарями улицу, чтобы пересесть в кеб.

Стюарт страдал от того, что был романтиком. Он хотел жениться на женщине, которую полюбил. Полюбил всем сердцем, безоглядно. И только любовь могла бы послужить поводом для брака. Он хотел такой брак, как...

Как у кого? Как чей? Разумеется, брак его собственных родителей был хуже, чем кошмар.

Внезапно ему снова припомнились Станнелы. Смешная пожилая пара с их запоздалой елкой. Такие улыбчивые, такие довольные друг другом, такие целеустремленные в едином порыве. Он искренне любовался ими. Как все начиналось у них? Что невидимо соединяло их все эти шестьдесят семь лет?

Это не важно. Стюарт никогда не женился бы на принцессе крови просто потому, что она от него забеременела. Никто не мог бы его заставить сделать это. Никто. Даже сама королева Англии. Тот факт, что его собственные родители состояли в браке, не сделал его детство счастливее. Даже наоборот.

Любил ли он Эмму? Он не знал. Он знал, что только любовь, и никак не меньше, чем любовь, приемлема для него как основа брака. Ибо ни он, ни она не заслуживали чего-то меньшего.

Стюарт смотрел, как освещенный светом фонаря извозчик открыл перед Эммой дверцу, она зашла внутрь и скрылась из виду.

Леонард Эйсгарт, младший брат отца Стюарта, родился позже своего старшего брата всего на полтора года, и для мужчины в возрасте пятидесяти шести выглядел вполне привлекательно, по крайней мере под определенным углом зрения.