Флорри взорвался.

– Я ненавижу твои стихи, Джулиан! И больше всего ненавижу твою знаменитую поэму «Ахилл, глупец». Ты погубил свой талант идиотскими гулянками и ленью. За все эти годы ты не написал ни одного стоящего стихотворения.

Голубые глаза Джулиана впились в зрачки собеседника и долго держали их под прицелом. Затем он медленно отвел взгляд и улыбнулся.

– Хорошо сказано, Вонючка. Я и сам ее ненавижу. Совсем оказалось не до игры, когда твоя задница целыми днями у кого-то на мушке. Да, как поэт, я погиб, согласен. Последнее время я начал писать новую поэму, называется «Pons». Мне не кончить ее. Ни за что. Навсегда останется в отрывках. Пойдем пропустим по рюмочке, и я тебе ее прочту. Будет над чем посмеяться. Между прочим, на днях нас отправляют обратно в Барбастрос, и мы с тобой махнем в публичный дом. Та-а-кое удовольствие, я тебе скажу. Тебе и не снилось. Эти потаскушки, Вонючка, от своей революционности на все способны. Они даже в рот взять могут, представляешь? Что-то необыкновенное!

– Джулиан, что ты несешь? – повторял Флорри, ошарашенный и сбитый с толку.

– А теперь, Вонючка, ты должен сказать мне самое главное.

Он секунду помолчал.

– Как там моя мать?

Несколько дней подряд Боб-Глазок был более активен, чем обычно. Как очень многое в Испании, поведение снайпера зависело целиком от его каприза. Если ему случалось проснуться в индифферентном настроении, он вел стрельбу равнодушно, заботясь только о том, чтобы было побольше шуму и ему не досаждали ни его сержанты, ни священник. Если же при пробуждении его охватывал огонь фанатизма, то он мог подобраться достаточно близко, чтобы жизнь в английских окопах стала весьма волнующей.

Что любопытно, Флорри скоро стал ожидать с нетерпением эти опасные дни. Поскольку Боб-Глазок был в своем роде их духовной муштрой, из-за него жизнь в окопах казалась вполне сносной. Когда вам приходится то и дело кланяться пулям, вы перестаете замечать дождь, холод, грязь и другие омерзительные составляющие военных действий позиционной войны.

Неприкаянное житье в землянках, редкие вылазки на ничейную землю для оживления существования, приветы от Боба-Глазка, чтобы не терять бдительности, – все это напоминало им рассказы о Первой мировой. Война велась так, будто танков еще не изобрели, и в некотором смысле так оно и было. Фрицы не вводили свои железные машины, потому что мосты в Испании, как полагал Билли Моури, были слишком старыми и, переправляясь по ним, тяжеленные танки легко могли сыграть на дно. И уж конечно, чертов Джо Сталин не пустит свои Т-26 сюда, где в основном сражаются поумовцы. Но Флорри не переставал мечтать о прибытии одного-двух танков: как и Боб-Глазок, они могли сделать их жизнь много интереснее. Что же до скуки, ну, она была, пожалуй, пострашнее фашистов.

Впрочем, лекарство от нее все-таки было. Джулиан. Как бы Флорри ни старался будоражить душу воспоминаниями об обидах и жестоких выходках школьного приятеля, он не мог заставить себя ненавидеть Рейнса. Каким-то совершенно непостижимым образом Джулиан никому не позволял взять над ним верх.

Незаурядность и талант, данные ему природой, казалось, одарили его способностью уметь быть счастливым. И он наслаждался жизнью здесь, в окопах, больше, чем, например, Билли Моури, пришедший на войну по убеждениям.

– Слушай, Билли, знаешь, как я попал в этот ваш ПОУМ? – начал однажды очередной свой рассказ Джулиан.

Дни были до того похожи один на другой, что по утрам Флорри казалось, будто он снова начинает уже прожитый вчера день.

Моури, не выпуская изо рта своей трубки и одновременно продолжая наполнять мешки песком для сооружения защитного вала, поднял на него глаза.