– Не знаю, комрад. Расскажи.

– Да. Так вот. Вот как это примерно было. Болтаюсь я одним летним днем около своего отеля на Рамбле и вижу эти ваши знаменитые буквы ПОУМ на флагах, стенах, словом, везде. Я и подумал: «Черт, да эти парни даже не могут правильно написать слово РОЕМ». Ну а так как я, как известно, являюсь лучшим поэтом нашего времени, то решил их надоумить и пришел к вам. Ну а следующее, что я помню, – это как я сижу в окопе, а кругом ползают вши, здоровенные, как сапог, и я давлю их у себя на заднице.

Конечно, взрыв общего хохота.

«Боже, Джулиан, что ты делаешь».

Но настоящим врагом Джулиана тем не менее были не фашизм, не какая-либо политическая партия и даже не война. Его врагом было время, и он один среди них умел его побеждать. Джулиан с легкостью обращал месяцы в недели, недели в дни, дни в часы. Он был королем циферблата и листков календаря. Он умел заставить всех забыть не только о том, где они находятся и как долго, но и о том, сколько времени им еще предстоит здесь провести. Таков был его особый, совершенно уникальный и неотразимый дар. Когда однообразие поглотило Флорри, а его жизнь стала напоминать существование троглодитов, именно Джулиан вырвал его из пут времени. Взглянув на календарь в следующий раз, Флорри с удивлением обнаружил, что находится здесь не третью или четвертую неделю, а несколько месяцев. Январь успел смениться февралем, февраль мартом, а последний уже заглядывает в глаза апрелю. Правда, год оставался прежним. Тысяча девятьсот тридцать седьмым.

– Что-то у нас с дровами плоховато, – заметил как-то комиссар Билли. Эти слова были обычным ритуалом, как раз из тех, что создавали похожесть их дней. – Чья сейчас очередь добывать эти несчастные поленья?

– Я пойду, – тут же вызвался Джулиан, сбрасывая одеяло.

– Давай и я с тобой, – предложил Флорри, хватаясь за первую возможность объясниться с Джулианом с глазу на глаз.

– Вонючка, ты будешь мне очень полезен.

И это была правда. Надвигалась ночь, а без дров – ни тепла, ни еды. Но к этому времени во всей округе осталось чертовски мало деревьев. Местность позади их окопов на сотни ярдов являла собой совершенно голую, без клочка растительности, землю.

Провожаемые искренними пожеланиями удачи и даже добрым напутствием снайпера (дзень! – пуля ударила в камень до смешного далеко), они вдвоем выбрались из траншеи и побрели вверх по холму.

Флорри не уставал воспитывать в себе ненависть к предателю и решил попробовать как-нибудь подловить Джулиана, чтобы выудить признание.

– Слушай, Джулиан, я здорово надеюсь, что когда революция здесь упрочится, она перекинется и к нам в Англию. Надо кое-что поставить на верные рельсы.

– Ты так считаешь? Не очень ли это левые взгляды, а, старина? Лично мне они кажутся просто отвратительными. Я хочу сказать, что Билли Моури, конечно, у нас прирожденный лидер, но если ему придет в голову отнять у моей матери ее угольную шахту и передать какому-нибудь комитету, то, боюсь, мне придется вздернуть его на первом попавшемся дереве.

– Но справедливость требует…

– Справедливость, дружок, – это десять тысяч в год чистоганом и небольшая толпа юных дурочек, чтобы ты мог заняться с ними разными нехорошими шалостями. Вот в чем справедливость, старина. Нет, ничего такого у нас не будет. Эта революция всего лишь поможет партии тори завладеть нашей доброй старой Англией.

– Тогда что же ты сам тут делаешь?

– Видишь ли, я просто хочу, чтобы со мной считались.

– Как раз с тобой всегда считались, Джулиан.