Он резко остановился, указывая вперед. В гуще кустарника Флорри увидел что-то темное.

Это была статуя какого-то святого, сделанная из настоящего дерева.

– Святой. Господь послал его, чтобы спасти нас от прегрешений, – шутовски запричитал Джулиан.

– На вид старинная вещь. Наверное, стоит целое состояние.

– Найденный здесь, он стоит больше, чем состояние, – возразил Джулиан тоном, в котором звучало театральное почтение. – Он стоит целой ночи перед огнем жаркого костра, а мы уж позаботимся о таком костре, какого ни одна окопная крыса не видала. Он принес нам в дар огонь. Мы благодарим тебя, о Господь, за твою щедрость.

И Флорри понял, что возможность разоблачить Джулиана улетучилась.

Стало известно, что предстоит совершение казни. Патруль захватил трех рядовых фашистских солдат с офицером, когда те выкапывали картофель на полосе нейтральной земли. Рядовых, далеких от политики крестьянских парней, быстро завербовали в ряды республиканцев, офицера же после допроса решено было казнить.

– Ну разве не чудненько? Мы увидим настоящий расстрел. Просто великолепно, – восторгался Джулиан.

Они оба только что сменились с караульной службы и могли развлекаться по своему усмотрению. С неохотой Флорри присоединился к Джулиану. Поспав несколько часов, они пошли по тропинке через заброшенный сад, через несжатые пшеничные поля, грядки перезревшей сахарной свеклы и других несобранных овощей. Война разразилась как раз перед жатвой, и теперь, зимой, фрукты и овощи валялись на земле, гниющие и ни на что не годные. Прежде Флорри не обращал на это внимания, но сегодня, чуть рассеянный из-за усталости, он смотрел на брошенный урожай как на своего рода проклятие. И с удивлением чувствовал, насколько обнаженными стали его нервы.

Когда они наконец добрались до места, то подумали, что опоздали. Солдаты неспокойными, взволнованными толпами слонялись по двору, и никто ничего не знал. Наконец Флорри и Джулиан обнаружили старшего офицера. Широко расставив ноги в высоких кавалерийских сапогах, он сидел в шезлонге в саду и с бешеной скоростью чертил что-то на страничках блокнота. Костяшки пальцев, сжимавших старую авторучку, побелели от усилия. Стремительное порхание руки над желтоватыми листами завораживало.

Оба некоторое время постояли, надеясь, что будут замечены, но минута тянулась за минутой, а офицер не обращал на них никакого внимания. Наконец Джулиан шумно набрал в грудь воздуха, намереваясь заговорить. В этот момент сидевший предостерегающе поднял палец, как полицейский дубинку, по-прежнему не удостаивая их взглядом.

Неожиданно он поднял глаза и посмотрел на них. Его лицо будто принадлежало одному из тех древних мудрых созданий, которых могла породить либо война, либо революция: изломы, глубокие складки, вмятины и рытвины – след раздумий, страданий и смертельной усталости. И все эти борозды и линии были устремлены вниз, как будто земное тяготение оказывало на них особенно сильное воздействие.

– Слушаю, комрад.

– Вы Стейнбах? – спросил Джулиан.

– Я.

– Мое имя Рейнс.

– Англичанин?

Офицер говорил с неопределенным акцентом жителя одной из европейских стран. Он был лысым и очень толстым и выглядел точно как те гигантские клубни, что они видели брошенными в полях. Огромный живот туго натягивал просторную гимнастерку. Под ней виднелся толстый грязный шерстяной свитер, высокий ворот которого охватывал щеки, подобно чашке.

– Да. Я англичанин, комрад, и…

– А ваш товарищ?

– Он тоже.

– Так что вы хотели, товарищ Рейнс?

– Мы пришли посмотреть ваше представление.