Но даже в тюремной камере весна все же проявляла себя. В маленьком квадратном окошке все чаще голубело небо; дни становились длиннее. Из библиотеки она могла видеть цветущие деревья и молодую листву. И по ночам больше не нужно было натягивать на себя по две-три футболки, джемпер и теплые носки.

Но в «Кроу Грейндж» весна не означала надежду. Одна из заключенных, убившая своего жестокого тирана-мужа, повесилась; двадцатидвухлетняя девушка, которую обвиняли в контрабанде наркотиков, так глубоко изрезала себе вены, что оказалась на волосок от смерти. Даже старая Вера стала набрасываться на надзирателей; иногда она выходила в центральный холл и рвала в клочки свои драгоценные бумаги, а по ее морщинистому лицу текли слезы.

– Это хреново, – заметила Микаэла, когда Табита рассказала о последних событиях.

Гладкая кожа на ее лице потемнела.

– Но зато ты прекрасно выглядишь.

– Я-то в порядке, – отозвалась Микаэла. – И я сделала все, что ты просила.

– Ты была у Роба Кумбе?

– Да, была.

– И представилась ему журналистом?

– Естественно. Я на самом деле без понятия, как выглядят газетчики – они не похожи на меня, да и говорят по-другому.

– И что, он не поверил тебе?

– Ты не говорила мне, как у вас там хорошо!

Действительно, Табита никогда толком ничего не рассказывала своей сокамернице. Все те несколько недель, что они прожили вместе, прошли почти что в молчании.

– Ну, – заметила Табита, – пожалуй, действительно не рассказывала.

– А я, представляешь, просто сидела в машине и смотрела на все это.

Микаэла восторгалась, но взгляд и выражение ее лица оставались непроницаемыми.

– А потом я нашла твоего фермера на самой верхотуре. Куча машин и грязища!

– Нашла Роба?

– Не скажу, что он очень дружелюбный тип. Я взяла с собой ручку и блокнот и вышла из автомобиля. Ветер был такой, что меня едва не сдуло в море. Я постучалась в дверь, но ни одна собака не ответила. Потом смотрю – выходит из своего сарая. «Я журналист», – говорю. А он, мол, откуда? Сказала ему, что из «Экуайера».

Табита не привыкла к тому, что Микаэла способна изъясняться длинными связными предложениями.

– Ну, вроде все о’кей. Он не спросил у меня ни фамилию, ни удостоверение. Я сказала, что пишу репортаж об убийстве, и он послал меня на хер.

– Да, этот может. Уж извини.

– Да ерунда. Я на такое не обращаю внимания, – продолжала Микаэла. – Потом я сказала ему про угрозы в адрес Стюарта, а тот спросил меня, мол, от кого я это могла слышать. Ну, я говорю, что не могу раскрыть источник информации.

– И что?

– Тогда он велел убираться с его земли. И тут подъезжает его жена, паркуется и спрашивает, что происходит. Я повторяю ей, что я, мол, репортер и что приехала за материалом для статьи об убийстве. Она посмотрела на своего мужа так, словно он был во всем виноват, а потом ткнула в меня пальцем и заявила, что я нарушаю границы частной собственности.

– И ты уехала?

– Ну разумеется. Хотя дорогу перегородил самосвал, и пришлось проторчать там еще какое-то время, а эти двое всё смотрели на меня.

– Спасибо за попытку.

– А ты не хочешь спросить, куда я потом поехала?

– Куда? Домой?

– Нет, в твою деревню.