– Боже, помоги мне. Какой болван. Чертов идиот, – выдохнул он. – Дебора Самсон. О Господи.

А потом он сделал то, чего я меньше всего ждала.

Он притянул меня к себе и обнял.

Я охнула, и мои ноги подкосились, но он удержал меня.

Меня никогда не обнимали. Ни разу в жизни не держали в объятиях, но теперь Джон Патерсон прижимал меня к груди, будто вернувшегося домой блудного сына.

Я не обняла его в ответ. Не могла. Мои руки по-прежнему прижимались к груди: они держали сердце, готовое выпрыгнуть наружу, хранили тайну, которую он уже знал.

– Прошу, не отсылайте меня, – выдавила я. – Я вернусь обратно в казарму. Я готова играть на дудке или бить в барабан. Но прошу, не прогоняйте.

– Вы играете на дудке, мисс Самсон? – спросил он. Голос у него дрожал, так же как у меня.

– Нет. Но дайте мне пару дней, сэр, и я обязательно научусь.

Я говорила искренне, мною руководило отчаяние, но его грудь загудела от смеха. Моя дерзость его рассмешила.

Но я не могла ни смеяться, ни дышать.

– В меня стреляли, – прошептала я. – Меня ранили, я убивала. Но служила отважно, ведь отвага – залог величия, и служила хорошо. Я заработала право остаться здесь. Прошу, не отказывайте мне в этом. Прошу, не забирайте мое право. Когда эта война окончится, если Господу будет угодно оставить меня в живых, я стану искать свое место под солнцем. Но сейчас мое место здесь. Рядом с вами. Гриппи сказал, что я отныне одна из вас. Прошу, дайте завершить то, что я начала. Позвольте довести дело до конца.

Горло у меня болело от желания разрыдаться, но я стояла в объятиях генерала, ожидая его решения. Он по-прежнему крепко обнимал меня, прижимаясь щекой к моим волосам. А потом выпустил и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

* * *

Я перетянула грудь корсетом, оделась, заправила постель и села на стул. Я была слишком напугана и растеряна произошедшим и не могла решить, что делать. Джон Патерсон не приказал мне уйти. И не разрешил остаться. Я не могла объяснить ни его объятия, ни того, как резко он вышел из моей каморки.

Мой дневник так и лежал на столике, возле свечи, которая догорала. Усталое пламя дрожало, фитиль казался длинной обугленной палкой.

Я раскрыла свои записи и увидела их в новом свете – такими, какими их, должно быть, увидел Джон Патерсон. Меня выдало вовсе не то, о чем я писала, хотя в одном месте я по глупости упомянула Нэта, Фина и Иеремию. Скорее, ему раскрыло глаза на правду обращение к Элизабет, сделанное рукой Деборы Самсон. А когда он связал одно с другим, слова, которые я так осторожно подбирала, лишь укрепили его уверенность.

– О Элизабет, – прошептала я, силясь не разрыдаться. – Что же мне делать?

Нужно собраться и уйти. Но… я ведь числюсь в армии. Я не могу просто оставить ее. Меня сочтут дезертиром. Ведь меня не освободили от службы. Это должен сделать генерал Патерсон. Утром он, без сомнений, передаст мне бумаги и отошлет прочь. Я не верила, что он кому-то расскажет обо мне или отправит под суд. Он отпустит меня, и я уйду. И никогда больше его не увижу.

Это казалось хуже всего.

Хуже стыда, хуже порицания, хуже, чем то, что у меня не осталось ни дома, ни будущего. Если я больше никогда не увижу Джона Патерсона, моя жизнь станет непереносимой.

Я раскрыла дневник на чистой странице, взяла перо и стала писать, ничего не скрывая – даже от себя самой.

2 апреля 1782 года

Дорогая Элизабет!

Прошу, простите меня. Я не собиралась влюбляться. Не думала, что полюблю его. Я восхищалась им – давно им восхищалась – и боготворила его. Но это уже не восхищение. Это агония у меня в груди и пожар в животе. Вы его жена. Его возлюбленная, моя подруга.