нашел; но по всем новейшим картам видно, что Потемкинская станица  стоит  на

том самом месте, где на старинных означена  Зимовейская.  Из  сего  я  вывел

заключение, что государыня не согласилась на столь убыточное  доказательство

усердия и только переименовала Зимовейскую станицу в Потемкинскую.

     Критика г. Броневского

     Автор не сличил показания жены Пугачева с его  собственным  показанием;

явно, что свидетельство жены не могло быть верно:  она,  конечно,  не  могла

знать всего  и,  конечно,  не  все  высказала,  что  знала.  Собственное  же

признание Пугачева, что он скрывался в Польше, должно предпочесть  показанию

станичного атамана Трофима Фомина, в котором сказано, что будто бы  Пугачев,

отлучаясь из дому в разное время, кормился милостиною!!  и  в  1771  был  на

Куме. - Но Пугачев в начале 1772 года явился на  Яик  с  польским  фальшивым

паспортом, которого он на Куме достать не мог.

     На Дону,  по  преданию,  известно,  что  Пугачев  до  Семилетней  войны

промышлял, по обычаю предков, на Волге,  на  Куме  и  около  Кизляра;  после

первой турецкой войны скрывался между польскими и глуховскими раскольниками.

Словом, в мирное время иногда приходил в  дом  свой  на  короткое  время;  а

постоянно занимался воровством и разбоем в окрестностях Донской земли, около

Данкова, Таганрога и Острожска.

     Объяснение.

     Показания  мои  извлечены  из  официальных,   неоспоримых   документов.

Рецензент мой, укоряя меня в несообразностях,  не  показывает,  в  чем  оные

состоят. Из показаний жены Пугачева, станичного  атамана  Фомина  и  наконец

самого самозванца, в  конце  (а  не  в  начале)  1772  года  приведенного  в

Малыковскую канцелярию, видно, что он в 1771 году отпущен из армии  на  Дон,

по причине болезни; что в конце того же  года,  уличенный  в  возмутительных

речах, он успел убежать и, тайно возвратясь домой в начале  1772  года,  был

схвачен и бежал опять. Здесь прекращаются сведения, собранные правительством

на Дону. Сам Пугачев показал, что весь 1772  год  скитался  он  за  польской

границею и пришел  оттуда  на  Яик,  кормясь  милостынею  (о  чем  Фомин  не

упоминает ни слова). Г-н  Броневский,  выписывая  сие  последнее  показание,

подчеркивает слово милостыня и ставит несколько знаков  удивления  (!!);  но

что ж удивительного в  том,  что  нищий  бродяга  питается  милостынею?  Г-н

Броневский, не взяв на себя  труда  сличить  мои  показания  с  документами,

приложенными к "Истории Пугачевского бунта", кажется, не читал и манифеста о

преступлениях казака Пугачева, в котором именно сказано, что он кормился  от

подаяния. (См. манифест от 19 декабря 1774 года,  в  "Приложении  к  Истории

Пугачевского бунта".)

     Г-н  Броневский,  опровергая  свидетельство  жены  Пугачева,  показания

станичного атамана Фомина и официально обнародованное известие,  пишет,  что

Пугачев в начале 1772 года явился на Яике с  польским  фальшивым  паспортом,

которого он на Куме достать не мог.