3 мая. Прошедшего апреля 28 был  наконец  бал,  данный  дворянством  по

случаю совершеннолетия великого князя. Он очень удался, как говорят. Не было

суматохи  при  разъезде,  ни  несчастия  на  тесной   улице   от   множества

собравшегося народа.

     Царь уехал в Царское Село.

     Мердер умер в Италии. Великому князю, очень  к  нему  привязанному,  не

объявляли о том до самого бала.

     Вышел указ о русских подданных, пребывающих  в  чужих  краях.  Он  есть

явное нарушение права, данного дворянству Петром III; но так как допускаются

исключения, то  и  будет  одною  из  бесчисленных  пустых  мер,  принимаемых

ежедневно к досаде благомыслящих людей и ко вреду правительства.

     Гуляние 1-го мая не удалось от дурной погоды, - было  экипажей  десять.

Графиня Хребтович, однако, поплелась туда же: мало ей  рассеяния.  Случилось

несчастие:  какая-то  деревянная  башня,  памятник  затей   Милорадовича   в

Екатерингофе, обрушилась,  и  несколько  людей,  бывших  на  ней,  ушиблись.

Кстати, вот надпись к воротам Екатерингофа: Хвостовым некогда воспетая дыра!

     Провозглашаешь ты природы русской скупость,

     Самодержавие Петра

     И Милорадовича глупость.

     Гоголь читал у Дашкова свою комедию. Дашков  звал  Вяземского  на  свой

вечер, говоря в своей записке: Moliere avec Tartuffe y doit jouer son role

     Et Lambert, qui plus est m'a donne sa parole

     etc. 18)

     Вяземский отвечал: Как! будет граф Ламбер и с ним его супруга,

     Зовите ж и Лаваль.

     Лифляндское  дворянство  отказалось  судить  Бринкена,  потому  что  он

воспитывался в корпусе в Петербурге. Вот тебе шиш, и поделом.

     10 мая. Несколько дней  тому  получил  я  от  Жуковского  записочку  из

Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу  и

что государь об нем ему говорил. Я  вообразил,  что  дело  идет  о  скверных

стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно

и милостиво приписывала мне. Но вышло не то.  Московская  почта  распечатала

письмо, писанное мною Наталье Николаевне, и, нашед в  нем  отчет  о  присяге

великого князя, писанный, видно,  слогом  неофициальным,  донесла  обо  всем

полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо  государю,  который

сгоряча также его не понял. К  счастию,  письмо  показано  было  Жуковскому,

который и объяснил его. Все успокоилось. Государю неугодно было, что о своем

камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу  быть

подданным даже рабом, - но холопом и шутом  не  буду  и  у  царя  небесного.

Однако какая глубокая безнравственность в  привычках  нашего  правительства!

Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку

благовоспитанному и честному), и царь не  стыдится  в  том  признаться  -  и

давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина!  Что  ни  говори,  мудрено

быть самодержавным.