Здесь прусский кронпринц с его женою. Ее возили по Петергофской дороге,

и у ней глаза разболелись.

     22 июля. Прошедший месяц был  бурен.  Чуть  было  не  поссорился  я  со

двором, - но все перемололось. Однако это мне не пройдет.

     Маршал Мезон упал  на  маневрах  с  лошади  и  чуть  не  был  раздавлен

Образцовым полком. Арнт объявил, что он вне  опасности.  Под  Остерлицом  он

искрошил кавалергардов. Долг платежом красен.

     Последний частный дом в Кремле принадлежал  кн.  Трубецкому.  Екатерина

купила его и поместила в нем сенат.

     9 авг. Трощинский в конце царствования Павла был в  опале.  Исключенный

из службы, просился он в деревню. Государь, ему назло, не велел ему выезжать

из города. Трощинский остался в Петербурге, никуда не  являясь,  сидя  дома,

вставая рано, ложась рано. Однажды, в 2 часа ночи, является  к  его  воротам

фельдъегерь. Ворота заперты. Весь  дом  спит.  Он  стучится,  никто  нейдет.

Фельдъегерь в протаявшем снегу отыскал камень и пустил его в окошко. В  доме

проснулись,  пошли  отворять  ворота  -  и  поспешно  прибежали  к   спящему

Трощинскому, объявляя ему, что государь его требует и что фельдъегерь за ним

приехал. Трощинский встает, одевается, садится в сани  и  едет.  Фельдъегерь

привозит его прямо к Зимнему дворцу. Трощинский не может понять, что  с  ним

делается. Наконец видит  он,  что  ведут  его  на  половину  великого  князя

Александра. Тут только догадался он о перемене, происшедшей в государстве. У

дверей кабинета встретил его Панин, обнял и поздравил с  новым  императором.

Трощинский нашел государя в  мундире,  облокотившимся  на  стол  и  всего  в

слезах. Александр кинулся к нему на шею и сказал: "Будь моим руководителем".

Тут был тотчас же написан манифест и подписан  государем,  не  имевшим  силы

ничем заняться.

     28 ноября. Я ничего не записывал  в  течение  трех  месяцев.  Я  был  в

отсутствии - выехал из Петербурга за  5  дней  до  открытия  Александровской

колонны, чтоб не присутствовать при церемонии  вместе  с  камер-юнкерами,  -

моими товарищами, - был в Москве  несколько  часов  -  видел  А.  Раевского,

которого нашел поглупевшим от ревматизмов в голове. Может быть, это пройдет.

Отправился потом в Калугу на перекладных, без человека.  В  Тарутине  пьяные

ямщики чуть меня не убили. Но я поставил на своем. - "Какие мы разбойники? -

говорили мне они. - Нам дана вольность, и  поставлен  столп  нам  в  честь".

Графа Румянцева вообще не хвалят за его памятник и уверяют, что церковь была

бы приличнее. Я довольно с этим согласен. Церковь, а при ней школа, полезнее

колонны с орлом и с длинной надписью, которую безграмотный мужик  наш  долго

еще не разберет. В Заводе прожил я 2 недели, потом привез Наталью Николаевну

в Москву, а  сам  съездил  в  нижегородскую  деревню,  где  управители  меня

морочили, а я перед ними шарлатанил и, кажется, неудачно -  воротился  к  15

октября в Петербург, где и проживаю.