И в самом  деле,  все  известные  современникам  факты  политической  и

литературной биографии великого поэта  после  разгрома  декабристов,  а  еще

более в  пору  восстания  Польши  и  новгородских  военных  поселян,  никак,

казалось бы, не могли предопределить обращения автора  "Евгения  Онегина"  и

"Повестей Белкина" к пугачевской тематике. А между тем именно  Пугачев,  как

вождь  и  вдохновитель  крестьянского   восстания,   грозившего   опрокинуть

ненавистный народу крепостной строй, с самого начала 1833 г.  оказывается  в

центре  литературных,  общественно-политических  и  научно-исследовательских

интересов Пушкина. Этот же образ не перестает волновать мысль  и  творческое

воображение поэта до последних месяцев его жизни.

1

     Перспективы крестьянской революции и связанные с ней вопросы о той  или

иной линии поведения прогрессивного  меньшинства  правящего  класса  впервые

встали перед Пушкиным во всей своей конкретности и остроте летом 1831 г.

     Письма и заметки Пушкина этой поры дают исключительно богатый  материал

для  суждения  об  эволюции  его   общественно-политических   взглядов   под

непосредственным воздействием все более и более грозных вестей о  расширении

плацдарма крестьянских "холерных бунтов" и солдатских восстаний.

     Особенно   остро   реагировал   Пушкин   на   террористические    акты,

сопровождавшие вооруженные выступления военных поселян:

     "Ты, верно, слышал о возмущениях Новгородских и Старой Руссы. Ужасы!  -

писал Пушкин П. А.  Вяземскому  3  августа  1831  г.  -  Более  ста  человек

генералов, полковников и офицеров перерезаны в  Новгородских  поселениях  со

всеми утончениями злобы... Действовали мужики, которым  полки  выдали  своих

начальников. Плохо, ваше сиятельство!"

     Секретное "Обозрение происшествий и общественного мнения  в  1831  г.",

вошедшее   в   официальный   отчет   III   Отделения,   следующим    образом

характеризовало ситуацию, взволновавшую Пушкина: "В июле месяце  бедственные

происшествия в военных поселениях Новгородской губернии  произвели  всеобщее

изумление и навели грусть на всех благомыслящих".

     Еще резче и тревожнее был отклик на новгородские события самого Николая

I. В письме к графу П. А. Толстому царь прямо свидетельствовал о  том,  что:

"Бунт в Новгороде важнее, чем бунт  в  Литве,  ибо  последствия  могут  быть

страшные!"  Принимая  22  августа  1831  г.   в   Царском   Селе   депутацию

новгородского дворянства, он же заявлял:  "Приятно  мне  было  слышать,  что

крестьяне ваши не присоединились  к  моим  поселянам:  это  доказывает  ваше

хорошее с ними обращение; но, к сожалению, не везде так обращаются. Я должен

сказать вам, господа, что положение дел весьма не  хорошо,  подобно  времени

бывшей французской революции.