изображает затруднительность своего положения. 30  декабря  писал  он  своей

жене: "Наведавшись о всех обстоятельствах, дела здесь нашел прескверны,  так

что и описать, буде б хотел, не могу; вдруг себя  увидел  гораздо  в  худших

обстоятельствах и заботе, нежели как сначала в Польше  со  мною  было.  Пишу

день и ночь, пера из рук не выпуская; делаю все возможное и прошу господа  о

помощи.  Он  един  исправить  может  своею  милостию.   Правда,   поздненько

хватились. Войска мои  прибывать  начали  вчера,  баталион  гренадер  и  два

эскадрона гусар, что я велел везти на почте, прибыли. Но к  утушению  заразы

сего очень мало, а зло таково, что похоже (помнишь) на петербургский  пожар,

как в разных местах вдруг горело и как было поспевать всюду трудно. Со  всем

тем, с надеждою на бога, буду делать, что только в моей  возможности  будет.

Бедный старик губернатор Брант так замучен, что насилу уже таскается. Отдаст

богу ответ в  пролитой  крови  и  погибели  множества  людей  невинных,  кто

скоростию перепакостил здешние дела и обнажил от войск. Впрочем,  я  здоров,

только пить ни есть не хочется, и сахарные яства на ум нейдут.  Зло  велико,

преужасно. Батюшку, милостивого государя, прошу о родительских  молитвах,  а

праведную 6 Евпраксию нередко поминаю. Ух! дурно".

     В самом деле, положение дел было ужасно.  Общее  возмущение  башкирцев,

калмыков и других народов, рассеянных по тамошнему краю, отовсюду  пресекало

сообщение. Войско было малочисленно и ненадежно. Начальники  оставляли  свои

места и бежали, завидя башкирца с сайдаком или заводского мужика  с  дубиною

7. Зима  усугубила  затруднения.  Степи  покрыты  были  глубоким  снегом  8.

Невозможно было двинуться вперед,  не  запасшись  не  только  хлебом,  но  и

дровами 9. Селения были пусты, главные города в осаде, другие заняты шайками

бунтовщиков,  заводы  разграблены  и  выжжены,  чернь  везде  волновалась  и

злодействовала. Войска, посланные изо всех концов  государства,  подвигались

медленно. Зло, ничем не  прегражденное,  разливалось  быстро  и  широко.  От

Илецкого городка до Гурьева яицкие  казаки  бунтовали.  Губернии  Казанская,

Нижегородская и Астраханская 10 были наполнены  шайками  разбойников;  пламя

могло  ворваться  в  самую  Сибирь;   в   Перми   начинались   беспокойства;

Екатеринбург был в опасности. Киргиз-кайсаки, пользуясь  отсутствием  войск,

начали переходить через открытую границу,  грабить  хутора,  отгонять  скот,

захватывать жителей 11. Закубанские народы шевелились, возбуждаемые Турцией;

даже некоторые из европейских держав думали воспользоваться  затруднительным

положением, в коем находилась тогда Россия 12.

     Виновник сего ужасного смятения  привлекал  общее  внимание.  В  Европе

принимали  Пугачева  за  орудие  турецкой   политики.   Вольтер,   тогдашний

представитель господствующих мнений, писал Екатерине: C'est  apparemment  le

chevalier de Tott qui a fait jouer cette farce, mais nous ne sommes plus  au

temps de Demetrius, et  telle  pièce  de  thé  âtre  qui

réussissait il y a deux cents ans est siffl ée aujourd'hui 4).