Иван только в руки взял расписную чашу - по запаху понял, что это не просяная буза, которую любят степняки и тем более не кумыс, поднесли ему настоящего русского мёда, настоянного на травах.

    - Отколь мёд сей? - спросил Иван, не спеша делать глотка.

    - Боги послали. Садись, ешь, пей!

    - А что празднуете? Грабёж земли русской? Её меды пьёте, её хлеб едите!

    - Вай, коназ Иван, - Сартак прищурил глаза, - зачем кричишь? Зачем злишься? Батыры мои удачу себе добыли…

    - Удача сия - русские слёзы и кровь!

    - Война! - хан развёл руками. - Не обойтись без того…

    - Добро, на чужой земле. Но это - моя вотчина! Свою землю грабить не дам!

    - А пусть она сперва твоей станет! - сказал Отрок.

    - Она уже моя! - повысил голос Иван. - Я родился тут. Тут отец мой погиб, мать живёт. Здесь детям моим жить и внукам, а вы её зорите! Не дело это!

    - Вай, коназ Иван! Сам посуди - ты нас сюда привёл? Привёл! - Сартак улыбался, но в улыбке этой сквозил волчий оскал. - Плату обещал? Обещал! А где плата?

    - Вот возьмём Галич…

    - Возьмём ли - нет ли, а живём один раз! Это судьба - сегодня ты жив, а завтра нет тебя. Все под небом ходим, никто от судьбы не уйдёт. Ждать обещанного - можно не дождаться.

    - Своё берём, коназ Иван, - вставил слово Отрок.

    Он говорил правильно, поэтому Сартак терпел, что младший брат встревает в разговор.

    - Нет, вы не своё берете! - Иван еле сдерживался. - Вы меня грабите! Меня осиротить хотите! Вот вам мой сказ - или вы сей же день ворочаете всё, что награбили, или прочь с моей земли!

    Он распахнул рукой полог шатра, указывая на розовеющий вдалеке закат, не заметив, что сгоряча выплеснул из чаши мёд наземь. В шатёр ворвались запахи костров, шум и крики. Отчаянно вопила женщина…

    Глаза у обоих братьев-ханов сверкнули.

    - Ты своё слово сказал, коназ Иван? - медленно промолвил Сартак.

    - Сказал. И слово то последнее! Братья-ханы переглянулись.

    - И мы своё скажем, - произнёс Сартак. - Потом. А сейчас надо есть, пить и веселиться!

    Иван развернулся и вышел из шатра, швырнув наземь пустую пиалу.

    На другое утро ушичане с удивлением следили за тем, что творится в стане осаждающих. Берладники не на шутку сцепились с половцами, отнимая полон и уцелевшую скотину. Шум, гам, неразбериха стояли такие, что ушичане не знали, радоваться или печалиться. Вроде бы хорошо - враги перессорились и оставили их в покое. А с другой, худо - как бы не озлились поганые, как бы не прошлись огнём и мечом по земле, вымещая злобу и досаду!

    Половцы зубами и когтями вцепились в награбленное. Но многим пришлось расстаться с чужим добром. Третьего хана, пошедшего с ними, крещённого именем Данила, не было в шатре - он ещё вчера отправился в дальний поход в зажитье и подоспел с полоном как раз в разгар спора. Без лишних слов берладники налетели на половцев и отобрали весь полон и добро до последней нитки.

    Это разозлило степняков, и на рассвете следующего дня их стан весь, как один человек, пришёл в движение. Всадники собирали шатры, затаптывали костры, сгоняли в кучу уцелевшую скотину и немногочисленных пленников, которых не сумел отбить вчера Иван, навьючивали на повозки ханские юрты и спешили покинуть окрестности Ушицы.