- Не укрощал я вольницы, великий князь, - повинился Иван. - Берладники меня к себе приняли. В их земле я жил, ватаги в бой водил.

    - Ты? - Всеволод хрипло рассмеялся, потянулся налить вина себе и гостю. - Князь - и берладник? Так, выходит?

    - Так, - кивнул Иван.

    - Ну, вот чего, Берладник, - хмыкнул Всеволод, - а поведай мне, как ты в Берлад-то попал? Нешто неспокойная душа Василька Теребовльского в тебе пробудилась?

    Нерадостной была эта повесть - нелегко оказалось поведать о том, как потерял он свой родной удел. Хоть и прошло время, а не всё поросло быльём. Горечь утра ты забылась, но злоба на стрыя оказалась жива.

    - Стало быть, тебя Владимирко Галицкий удела лишил? - помолчав, молвил Всеволод, когда Иван закончил свой рассказ.

    - Стало быть, так, княже.

    - И желаешь ты удел свой назад получить?

    - Ничего так не желаю, как вернуться в Звенигород, - признался Иван. - Потому и решился у тебя, великий князь, искать заступы. Приютил меня Берлад, а только в гостях хорошо, а дома лучше.

    Он посмотрел в лицо Всеволода, и Ольжич прикрыл глаза тяжёлыми веками, будто раздумывая. На самом деле изворотливый греческий ум уже просчитал свою выгоду. Примерно наказав Владимирку Галицкого, Всеволод ещё раз утверждал, что он сильнейший князь на Руси. Кроме того, он получал преданного слугу - по гроб жизни будет благодарен Иван Ростиславич за то, что посадил его на Звенигородский стол. И Берлад за ним. Соединить в одно всю Червонную Русь - не о том ли была мечта, когда сажал на Волынский стол старшего сына? Ой, и высоко же взлетит Ольгово гордое племя! Отцу так и не довелось расправить крыльев - сперва на его пути стоял Всеволод Ярославич, после - сын его, отца гонитель и хулитель Владимир Мономах… Читал Всеволод летописание, много раз читал. Знал, как обелял себя Мономах, как чернил других князей. И отцу много перепало от него обид. А ныне Мономахов внук, Изяслав Мстиславич, подручник его Всеволода.

    - Добро, - кивнул он Ивану. - Как Киев - всем городам русским мать, так и я, князь Киевский, всем прочим князьям отец. И мне, как отцу, надлежит заботиться о своих чадах. Особенно о гонимых. Получишь ты свой Звенигород!

    Легче сказать, чем сделать. В те поры хворал Всеволод - и сердце ноет, и кости свербят, и в глазах порой темнеет. Выписывал он из Византии лекарей, отыскивал в сёлах искусных знахарей, приглашал к себе даже иудеев и магометан. Всякий лекарь находил у князя свою болезнь, но сходились на одном - следовало Всеволоду Ольжичу поберечь себя, не губить чрезмерно вином и сладкими яствами. И кровь ему пускали, и пиявиц к затылку приставляли, и травами поили, и в банях парили - всё едино.

    А вот поди ж ты - как призадумался Ольжич о походе, так и сняло, как рукой, все болезни. И откуда силы-то взялись! И трёх дней не прошло, как закричали по Киеву бирючи , зовя людишек в ополчение, а по дорогам поскакали гонцы, зовя на подмогу младших Ольговичей - Игоря и Святослава, да подручника Изяслава Мстиславича, да прочих князей, кто был верен Киевскому столу. Особый гонец ушёл в далёкий Новгород Великий, к берегам Ильмень-озера. Однажды уже выручили новгородцы Всеволода, и второй раз просил Киевский князь подмоги.

    В конце осени прискакали из Новгорода-Северского братья Ольжичи - Игорь и Святослав. С ними вместе прибыл изгнанный из Польши король Владислав - Всеволодов сват. Худой, словно измождённый постом и болезнью, лысеющий, он подле Ольговичей казался волком рядом с домашними псами.

    Братьев собрал подле себя Всеволод вскоре по приезде.