Звенигородцев, и правда, как подменили. Они лезли на стены и дрались так остервенело, словно не свой князь пришёл ворочать кровное достояние, а стояли под стенами дикие половцы. И то, что среди союзников Киевского князя впрямь были поганые, лишь ещё пуще распаляло народ. Несколько раз на стенах видели женщин - они кидали камни и палки, лили на головы осаждавших кипяток и смолу, подносили воинам запасы стрел.

    Несколько дней простояло под стенами союзное воинство. Потом начались роптания. Припасов не хватало, в дальние сёла не находишься - к весне у многих крестьян заканчивается хлебушко. А кони тощали на весенней траве. Когда ещё тело нагуляют!

    И Всеволод Ольжич приказал отступать. Прошло уже много времени, если задержаться ещё седьмицу другую, можно не поспеть в Киев к Пасхе. На это особенно упирал набожный Игорь - мол, и так воюем в Великий Пост, не стоит усугублять греха. А людишкам ещё пахать и сеять. Кто трудиться на земле будет, если всех под стены Звенигорода положим?

    К слову сказать, и самому Всеволоду не по нутру было звенигородское стояние. От весенней сырости у него ломило кости, тело сотрясала простуда, он слабел и уже без страха, с какой-то обречённостью думал о скорой смерти. Хотелось надеяться лишь на то, что удастся оправиться летом и дотянуть до зимы.

    Иван же днями не отъезжал от стен Звенигорода. С малой горсткой дружинников - большей частью берладников - он порой подскакивал так близко к стенам, что осаждённые видели князево лицо. Будь войско у него, он бы бросил все силы на приступ и взял бы город не на щит, так на копье. Но с ним была лишь горстка берладников.

    Здесь, под стеной, его и сыскал боярин Лазарь Саковский, прискакавший от князя Всеволода. Услышав, что князья порешили ворочаться назад, Иван выронил поводья.

    - Верно ли сие, боярин? - ахнул он. - Уходим, города не взяв?

    - Расхворался князь Всеволод, - степенно ответил Лазарь. - Желает о душе подумать. Да и людишки подустали. Сам видишь, княже, каково приходится! Грязь, сырость, нужда…

    Не дослушав боярина, Иван хлестнул плетью коня и поскакал в княжеский стан. Из-под копыт летели ошмётки грязи.

    Всеволод подтвердил его худшие опасения. Но, глядя на усталое, осунувшееся лицо великого князя, Иван не решился спорить. Только обречённо промолвил:

    - А как же я, княже?

    - Ништо, - Всеволод улыбнулся и потрепал его по плечу. - Вот передохнем, дождёмся лета, а то и осени. Соберём рати вдвое больше и возьмём тебе Звенигород.

    - Лучше всего идти после сбора урожая, - поддакнул Игорь Ольжич. Прочие князья согласились - каждый подумал о полных житницах.

    Не успели рати вернуться и передохнуть с дороги, как в начале лета пришла нежданная весть - растревоженный походом великого князя, Владимирко Галицкий решил нанести упреждающий удар и стремительным наскоком взял киевский город Прилуки. Город был наполовину сожжён, часть жителей уведена в Червонную Русь, а сёла и пажити  вокруг разграблены дочиста.

    Такого оскорбления от младшего князя, на стороне которого нет могущественных союзников, стерпеть Киев не мог. Едва услышав о том, что произошло, Всеволод Ольжич приказал собирать новый поход. Гонцы помчались созывать князей-вассалов, в самом Киеве опять звенели в кузнях молоты и заплаканные жёнки собирали мужей в поход, бояре опять со скупой слезой подсчитывали расходы.

    Иван в те дни мало что не летал, как птица. Не было счастья, да несчастье помогло. Авось случится чудо, ещё до Спаса сядет он на любимый Звенигородский стол, а стрый с двухродным братом получат по заслугам.