– Вот только ветер – ненадежный товарищ, на него невозможно положиться, – процедил опекун.

– Посмотрим, – сказал Жан Альфонс.

– Не смейте говорить со мной в таком тоне, – рявкнул Роберваль.

Штурман промолчал. Спорить с командиром он не мог, но и умасливать его не желал.

– Сыграй нам гальярду, – приказал Роберваль секретарю.

Огюст тут же встал, чтобы достать свой инструмент. Развернув цистру, он пробежался пальцами по струнам и подкрутил колки. Я наблюдала за ним украдкой, но, когда он начал играть, осмелела и подняла глаза. Каюту наполнила ритмичная и вместе с тем задумчивая мелодия.

– Что скажешь? – неожиданно спросил меня опекун.

– О чем, простите? – рассеянно переспросила я, поскольку не ожидала, что он со мной заговорит.

– Ну ты же слушаешь музыку? – уточнил опекун.

– Да.

– И что же ты слышишь?

Мелодия замедлилась. Секретарь внимательно наблюдал за нашим разговором.

– Играй дальше, – приказал ему Роберваль.

Юноша склонился над своим инструментом и начал гальярду заново. Пальцы ловко бегали по струнам, и каждая нотка получалась звонкой и точной.

– А сейчас что скажешь? – снова спросил меня Роберваль.

– Как я могу судить? Мне не хватает знаний, – пробормотала я.

Очень хотелось сбежать, но это было невозможно. Роберваль придвинул свой стул поближе к моему и продолжил тихо-тихо, чтобы слышала я одна:

– Хорошо он играет?

– Да, но у вас выходит лучше.

Опекун нахмурился: слишком уж быстро я ответила, слишком напуганным был мой голос.

– А как Господь поступает с льстецами?

– Это вовсе не лесть.

– Какое наказание их ждет?

– Им отрежут языки.

– А что написано в псалмах? Как Господь покарает грешников с раздвоенным сердцем?

– Семь раз опалит в горниле, как…

– Как что?

– Как серебро, что очистили и переплавили.

– Славно, – похвалил Роберваль и отодвинулся от меня.

А я подумала о том, что и у меня в груди бьется такое вот раздвоенное сердце. Прав был псалмопевец.

Той знойной ночью я лежала на стеганом одеяле и вспоминала голос и музыку секретаря. Пойду на палубу, решила я. Непременно найду Огюста.

Вот только Дамьен еще не спала.

– Не вздумай, – сказала она мне.

– Мне надо свежим воздухом подышать, – возразила я.

Няня притянула меня к себе.

– Не стоит гулять одной.

– Матросы меня не тронут.

– А секретарь?

– Да мы с ним и не видимся толком.

– Неправда, видитесь, и частенько.

Кровать у нас была до того узкая, что, казалось, лживые слова на ней попросту не уместятся, но меня это не остановило.

– Лишь по мере необходимости. Как и с остальными.

– Помнишь, что я тебе говорила про Алис? – Дамьен взглянула на меня в полумраке. – Держись от этого парня подальше. Если будешь встречаться с ним наедине, хоть утром, хоть вечером, опекун непременно узнает.

– Ничего предосудительного я себе не позволю.

– Тут всем заправляет Роберваль, – напомнила мне няня. – Ему подчиняется каждый, до последнего матросика и юнги. Он командует тремя кораблями и карает тех, кто ему перечит, – в этом мы уже не раз убедились.