Под его пристальным взглядом невозможно было сосредоточиться. Одно неловкое движение – и иголка выскользнула из пальцев, проткнув безымянный. На коже выступила темно-красная, почти черная капля.

Дамьен тут же забрала у меня шитье, чтобы я не испачкала ткань.

– Возьми мой наперсток.

Я покачала головой и встала из-за стола. Опекун не стал меня останавливать. Я поспешила к выходу, зажимая ранку от иглы большим пальцем, а няня засобиралась за мной.

Секретарь тоже поднялся с места, чтобы поклониться мне.

– Доброй ночи, – пожелал он, а следом и капитан со штурманом. И только опекун молчал.

Каждый в этой тесной каюте понимал, что происходит. Каждый чувствовал гнев Роберваля и мое отчаяние. Невозможно было выйти из комнатки, не соприкоснувшись с Огюстом. Когда я встала из-за стола, подол моего платья скользнул по его ногам, а рукав легко задел его предплечье, но Роберваль разделял нас, точно неодолимая стена. А новое свидание грозило неминуемой смертью.

Глава 20

В бочках с мукой, которые мы везли, завелись червяки. Крысы, подъедавшие наше зерно, расплодились и так осмелели, что повадились наблюдать, как мы едим. Моряки хватали их за хвост и выкидывали за борт, соревнуясь, кто больше поймает. Ночами я лежала без сна, но не осмеливалась выйти на палубу. Мы с Огюстом по-прежнему ели за одним столом, но я боялась поднять на него глаза. Мы больше не разговаривали, и Дамьен, тоже это заметив, держалась тише обычного. Она больше не сыпала предостережениями, только смотрела на меня со страхом и сочувствием.

Пять томительных дней наш корабль стоял посреди неподвижного моря, и лишь на шестой капитан объявил:

– Ветер усиливается!

Вот только никто ему не поверил.

– Что‐то не похоже, – заметил штурман.

– Не стоит принимать желаемое за действительное, – с усмешкой добавил опекун.

Но капитан стоял на своем:

– Говорю же, ветер крепчает. Моряки вам подтвердят.

Роберваль встал.

– Проверим.

Он направился к лестнице, жестом позвав нас за собой. Когда мы вышли на палубу – все, кроме Дамьен, – капитан достал и поднял свой носовой платок.

Тот безвольно повис в неподвижном воздухе.

– Я же говорил, – насмешливо протянул Роберваль.

– Погодите, – сказал капитан и взобрался на квартердек.

– Думаете, там ветер посильнее? – издевательски спросил опекун.

Мы все взмокли от пота. В каюте было ужасно душно, а на палубе нестерпимо пекло солнце. В той части корабля, где раньше стояли клетки с козами и свиньями, остались только куры. Некоторых животных мы съели, а некоторые попросту погибли от зноя и жажды, ведь за все это время не было дождя и запасы пресной воды не пополнялись. Наполовину облезлые куры дрались за жалкие объедки до крови.

– Подождите! – крикнул нам капитан с квартердека.

– О, мы само ожидание, – с деланой беззаботностью заверил его опекун. – Ждем не дождемся.

Капитан с упорством лозоходца, ищущего под землей воду, снова поднял платок.

И тут я вдруг почувствовала легчайший зефир, легкий, как само дыхание. Платок капитана шевельнулся.

– Вот, я же говорил!

Мой опекун тоже поднялся на квартердек и достал свой платок. К его изумлению, тот тоже колыхнулся на ветру.

Тогда Роберваль ушел на другую сторону корабля и проверил ветер там – и зефир снова подхватил легкую ткань. Сперва Роберваль смотрел на платок удивленно, а потом его взгляд вдруг стал уверенным, точно он ни секунды не сомневался, что так все и обернется.