– А теперь, Фредрик, пожалуйста, внимательно послушай. У Кристины хорошие новости.

Она обернулась к Кристине Бьёрнссон, которая присела на койку, рядом с ним. Полное тело, спокойный голос.

– Ну так вот. Фредрик, вы свободны.

Он выслушал ее. Но не ответил.

– Вы понимаете? Свободны! Вас только что признали невиновным. Мнения суда разделились, но присяжные признали ваши действия самообороной.

Ее слова, откликнуться на них нет сил.

– Послушай, ты можешь выйти из камеры, снять с себя эту робу. Сегодня вечером ты запрешь свою дверь, только если захочешь.

Он снова встал, подошел к окну, к железному подоконнику, громыхавшему еще громче прежнего. Дождь усилился. Будет гроза.

– Я не знаю…

– Что ты сказал?

– Не знаю, имеет ли это значение.

– Что не имеет значения?

– Я вполне могу и здесь остаться.

Почему‑то он вспомнил армейскую службу. Как он ее ненавидел, как считал минуты, как в один прекрасный день она кончилась и он с ощущением пустоты молча вышел за ворота; и радость, и тоска, и предвкушение вмиг исчезли, все это время они питали его жизненной силой – и выгорели. Вот и сейчас, как тогда.

– Вряд ли вы поймете. Я кончился.

Ребекка и Кристина Бьёрнссон переглянулись.

– Да. Мы вправду не понимаем.

Ему не хотелось объяснять. Хотя они заслуживали попытки объяснить.

– Я больше не существую. У меня ничего нет. Была дочка. Ее нет. Ее искромсал человек, который и прежде рвал и резал. У меня был человеческий облик. Теперь его нет. Я считал жизнь неприкосновенной – и насмерть застрелил другого человека. Я не знаю. Не знаю, черт побери! Когда теряешь жизнь – что остается?

Они так и сидели на его койке, ждали, пока он менял одежду, менял окружающий мир.

Фредрик больше не принадлежал к миру заключенных.

Он кивнул охраннику с неподвижными глазами, по дороге задержался в коридоре, купил кофе в пластмассовом стаканчике из глухо гудящего автомата, прошел дальше к выходу, напрямик мимо двух десятков журналистов, точь‑в‑точь как в зале суда, им хотелось урвать клочок его лица, а он ничего не говорил, ничего не выказывал, обнял Ребекку и Кристину Бьёрнссон на тротуаре и сел в ожидающее такси.

•

Бенгт Сёдерлунд во всю прыть бежал через Талльбакку. От своего дома. Бедро болело, во рту привкус крови, как в детстве, когда он бегал кросс на школьных соревнованиях и приходил к финишу первым, не потому, что был самым сильным и тренированным, а потому, что твердо решил быть первым. Теперь он бежал снова. Словно боялся не успеть, словно должен учесть каждую секунду, приберечь на будущее.

Вдали виднелся дом Уве и Хелены, они дома, машина стоит у гаража, на кухне горит свет. Он взбежал по лестнице, не позвонив в дверь, сразу ворвался в прихожую и, размахивая листом бумаги, крикнул в гостиную:

– Пора! Время пришло!

Хелена сидела в кресле, нагишом. Читала книгу и испуганно глянула в сторону человека, кричавшего у нее в прихожей. Он никогда раньше не видел ее голой: если б видел, то знал бы, что она красивая, он и теперь ее не видел, смотрел, но не видел, не мог остановиться, не мог спокойно стоять на месте, вошел в гостиную, не сняв ботинки, и принялся сновать вокруг, размахивая бумагой и стараясь высмотреть в окна, где Уве – может, в саду, а может, его вообще нет дома.

– Где он?

– В чем дело?

– Где он?

– В подвале. Душ принимает.

– Я схожу за ним.

– Он сейчас придет.

– Я схожу.

Бенгт открыл дверь в подвал, громко топая, неуклюже сбежал по высоким ступенькам. Он знал, где находится душ, ведь не раз пользовался им, когда несколько лет назад они перестраивали ванную, Элисабет захотелось ее расширить, и он сломал стену гардеробной и настелил новый пол в гостиной.