– Есть опасность, что они попытаются освободить арестованного!

– Езжайте дальше. Езжайте дальше!

Фредрик видел людей вокруг машины. Слышал, что они кричат, видел надписи на плакатах, но не понимал. Что они здесь делают? Он их не знает. Зачем они используют его имя? Случившееся не имеет к ним никакого касательства. Это его схватка. Его кошмар. Большинство из них лежали на земле, прямо под ним. Рисковали жизнью. Ради чего? Знают ли они? Он их не просил. Они ничем не отличаются от репортеров, стоявших у его забора. Что те, что другие паразитируют на чужой беде. В данный момент на его собственной. Почему они так делают? Разве они потеряли единственную дочь? Разве застрелили другого человека? Эх, если б у него достало храбрости опустить стекло и спросить их, заставить посмотреть ему в глаза.

Они молча сидели в машине, окруженные, парализованные. Молодой здоровяк явно нервничал, тяжело дышал, размахивал руками, то отпуская ручной тормоз, то дергая рычаг коробки передач. Сундквист и Гренс не шевелились, будто не обращали внимания на происходящее, терпеливо ждали.

Снова голос из динамика:

– Всем постам. Сотруднику возле Крунуберга, на Бергсгатан, нужна помощь. Около пятисот демонстрантов, вооруженных камнями. Приказываю разогнать демонстрацию, но больше ничего не предпринимать. Ваше личное мнение держите при себе.

Гренс посмотрел на него. Хотел увидеть его реакцию. Но не увидел. Фредрик слышал сообщение, удивился его содержанию, но ничего не выказал, ничего не сказал.

Молодой здоровяк включил задний ход. Движок взревел. Машина сдала назад на несколько дециметров, он словно проверял храбрость демонстрантов.

Они по‑прежнему лежали.

Кричали.

Он врубил первую передачу, проехал вперед метр‑другой, мотор снова взревел. Демонстранты лежали, теперь уже насмехались, распевая песни о легавых свиньях.

Внезапно некоторые встали, направились к машине.

Подобрали булыжник, швырнули в заднее стекло. Оно разбилось, камень отскочил от сиденья между Фредриком и Гренсом, ударился о спинку водительского кресла и упал на пол. Фредрик почувствовал, как на шею посыпались осколки.

Больно. Он посмотрел на Гренса, у того по щеке текла кровь. Молодой здоровяк, чертыхаясь, опустил боковое окно, достал оружие. Направил пистолет в небо, сделал предупредительный выстрел.

Демонстранты бросились на землю. Водитель так и держал пистолет за окном.

Неожиданно его ударили по плечу, раз и другой – пистолет выпал из его ладони. Парень лет двадцати мигом подобрал оружие, встал и, держа его обеими руками, прицелился в лицо молодого здоровяка.

– Езжай! – гаркнул Эверт Гренс. – Езжай, мать твою!

В голову водителя целился пистолет. Впереди на земле лежали люди. И позади тоже. Он медлил.

Пуля прошла в нескольких сантиметрах от его левого уха и, пробив лобовое стекло, вылетела наружу.

Он ничего больше не слышал, устремил взгляд на дерево впереди и нажал на газ. Люди за окном кричали, когда он проехал по ним. Их тела беспорядочно стучали о днище автомобиля. Машина выбралась на Бергсгатан и уехала, как раз когда прибыли первые два автобуса с подкреплением. Демонстранты уже вскочили на ноги и толпой бросились к вновь прибывшим полицейским, окружили их, навалились на автобусы, раскачали и перевернули. Потом отступили, подождали, пока полицейские, снаряженные для борьбы с уличными беспорядками, выбрались наружу и выстроились шеренгой. Кое‑кто из демонстрантов спустил штаны и принялся мочиться.

•

Его поместили в другую камеру, не в ту, что прошлый раз. На другом этаже, ближе к середине коридора. Но она точь‑в‑точь такая же. Четыре квадратных метра: койка, стол и раковина для мытья и справления нужды. Снова та же мешковатая роба. Ни газет, ни радио, ни телевизора, ни посещений.

Он не возражал.