Еще час.

Ни братьев, ни сестер у него нет, как нет и родителей.

Еще час.

У него есть Микаэла, он думал, что любит ее, и это правда, но Микаэла по‑прежнему молода и не может жить с ним в скорби по его ребенку, это несправедливо.

Еще час.

Она говорила, что хочет этого, и он верил, когда она так говорила, сейчас, но однажды им придется идти дальше, и она не выдержит, не сможет жить с убитым пятилетним ребенком, запечатленным в каждом вдохе и выдохе.

Еще час.

Потолок цвета мочи.

Еще час.

Странное дело.

Еще час.

Всю жизнь он провел на бегу, до краев заполняя каждое мгновение, боясь, что все вдруг опустеет, перестанет существовать.

Еще час.

Так и жил, цеплялся за дни, чтобы заглушить вечное беспокойство и уйти от одиночества.

Еще час.

Даже в ту пору, когда вокруг были люди, от которых он зависел, когда он ловил настоящее, чтобы увидеть их.

Еще час.

И вдруг, когда их не стало, когда ему нет надобности в этом треклятом настоящем, только оно и осталось – желтый, как моча, потолок, время, мысли, ничто больше не имело значения, он не мог ни на что повлиять, ничего изменить, и это внушало спокойствие, он был совершенно спокоен, как мертвец.

Слушания продолжались почти неделю. Вынесение приговора дважды откладывали, каждая буква важна, каждое слово, этот приговор будут детально анализировать все СМИ, его целиком напечатают крупные газеты, телегеничные эксперты будут разбирать его в выпусках новостей; за судьбой отца, застрелившего убийцу пятилетней девочки, следили люди, разделявшие его скорбь о потерянной дочери,

люди, считавшие, что убийство есть убийство, независимо от обстоятельств,

люди, уважавшие его за мужество и за защиту, какую он им обеспечил, сделав то, чего не сумело сделать общество,

люди, говорившие о непростительной мести и требовавшие длительного тюремного срока, в назидание остальным,

люди, которые истязали и убивали других сексуальных преступников, ссылаясь на выводы суда низшей инстанции о необходимой самообороне.

Приговор вынесли в субботу. Утром, в девять часов четырнадцать минут. Полный текст можно было получить у охранника зала безопасности в здании стокгольмского суда. Журналисты выстроились в очередь, с мобильными телефонами в руках, чтобы быстро передать в редакцию новый текст, рядом фоторепортеры, чтобы отснять во всех ракурсах кипы документов; присутствовали там и прокурор Огестам, и Кристина Бьёрнссон, и кое‑кто из любопытной публики. Фредрик узнал обо всем через ненавистное дверное окошко. От охранника, приносившего ему дополнительный кофе и продлевавшего прогулки. Тот сказал, что ему очень жаль, что это ужасно, что поднимется несусветная шумиха.

Десять лет.

Апелляционный суд приговорил его к десяти годам тюрьмы.

•

Малосрочник сожалел. Зря он так. Зря так отметелил Хильдинга. Чертов Хильдинг! Кретин вонючий! Какого дьявола ему понадобилось ныкать всего «стеклянного турка»? Какого хрена он тусовался с крутым бугаем, до дна опустошив огнетушитель? Все сусло драной кошке под хвост. Как тут не отметелить. Хорошенькое дело, если б Хильдинг все заглотал, а после безнаказанно отплясывал по отделению! Так нельзя. Нельзя! Только вот зря он этак его уделал. Видок‑то у Хильдинга был аховый. Наложат швы, это понятно, но назад он уже не вернется. Сюда точно не вернется. В Тидахольм отправят. Или в Халль. Они всегда так делают. Назад никогда не отсылают. Маловато их осталось.

Хильдинг в больничке. Вонючий педофил Аксельссон, который после предупреждения сбежал в карцер и засел там, поджав хвост. Бекир, хотя нет, этот уже откинулся.

Сконе. И Драган. Блин, трубочку не с кем выкурить. Потом бугай этот. И русский. И другие психи.

Да, погорячился он. Зря бил так долго. Зря не перестал, когда Хильдинг отрубился.