– Слышь, думаю, мне не повредит немножко.

Он поднес бутылку ко рту, глотнул. Раз, другой, третий.

– Ты понимаешь? Вчера мне исполнилось сорок. Я отпраздновал поездкой в Стренгнес и допросом пожилой женщины, которая нашла в лесу изнасилованную и убитую девочку. Сегодня я поехал сюда, чтобы посмотреть на девочку, узнать, что у нее следы спермы в анусе, что ей втыкали острый предмет во влагалище, я видел ее родителей, убитых горем, рыдающих. Я не понимаю. Ни черта не понимаю. И просто хочу домой.

– Всё, поехали.

Эверт забрал у Свена бутылку, протянул ладонь за крышкой, закрутил ее, положил бутылку себе под ноги.

– Не ты один, Свен. Мы все одинаково разочарованы и беспомощны. Но что толку? Мы обязаны его поймать. Вот и все дела. Обязаны поймать, прежде чем он совершит новое преступление.

Свен завел машину. Осторожно вырулил задним ходом с большой парковки на разворот между Институтом судебной медицины и Каролинской больницей – тесновато, даже сейчас, в пору отпусков, автомобили стояли по‑стокгольмски, чуть не впритирку.

– Потому что я знаю, что он за тип, – продолжал Эверт. – Допрашивал его и читал все это дерьмо. Каждую строчку, написанную психологами и судебными психиатрами. Лунд готовится совершить новое насилие. Вопрос только когда. Он уже преступил все границы. И не остановится, пока не будет схвачен либо не покончит самоубийством.

•

Малосрочник искал тень. В прогулочном дворе нет ни деревьев, ни стенок, ни штакетника – негде укрыться, спрятаться от солнца, пот ручьем тек по спине, и большая, покрытая гравием площадка обернулась сухой тучей пыли, клубящейся среди серых каменных стен. Они пытались играть в футбол, две команды по пять человек и пять тысяч в банке, но после ничейного результата в первом тайме пришлось бросить, плечи жгло огнем, каждый вздох причинял боль. Обе команды улеглись за своими воротами и больше не встали. Двое представителей, по одному с каждой стороны, сошлись в центральном кругу, объявили, что готовы продолжить, но, если соперник предпочтет прекратить игру и снимет вызов, возражать не станут. Сконе, один из представителей, вернулся и сел между Хильдингом и Малосрочником.

– Как мы и хотели. Они в полной заднице. Русский еле дышит.

– Хорошо. Хорошо.

– Второй тайм в понедельник. Тогда мы их сделаем. Я, кстати, увеличил ставку. Удвоил. Они же ни хрена играть не умеют.

Хильдинг встрепенулся, беспокойно посмотрел на Малосрочника, принялся ковырять язву на носу. Бекир молчал, Драган тоже.

Малосрочник сплюнул в сухой гравий.

– Вот так номер. Удвоил он. И кто же, мать твою, будет платить, если мы продуем?

– Блин, Срочник, да не продуем мы. У них, блин, даже вратаря нормального нету.

Малосрочник поднял голову, присмотрелся к соперникам на другой стороне площадки, те по‑прежнему лежали, пытаясь укрыться от солнца, пожирающего всеобщие силы.

– Да у тебя крыша на хрен поехала, Сконе. Ты видал, как они играли? Вообще хоть что‑то видал, а? Мы же, блин, напрочь облажались, и всё тут. Ну да ладно, Сконе. Ладно. Фиг с тобой. Давай! Удваивай гребаную ставку. Но тебе не поздоровится, если мы просрём. Ох не поздоровится. Если выиграем, разделим поровну. Каждому по две штуки. Честно и справедливо.

Сконе упрямо покачал головой, отошел в сторону. Лег животом в пыль, начал отжиматься, считая вслух, чтобы все слышали: десять, двадцать, пятьдесят, сто пятьдесят, двести пятьдесят. Бритый череп, широкий загривок блестели от пота, он стонал, выжимая из себя разочарование, лето и оставшиеся четыре года.

Малосрочник зажмурился. Он долго глядел на солнце, не моргая глядел на яркий свет, потом закрыл глаза, в голове ритмично плясали световые точки, краски, волны, так он делал с детских лет: зажмуришься и мигом исчезнешь.