– Как тот хренов бугай?

Хильдинг вопрос просек, но предпочел бы в него не вдаваться.

– А чё?

– Не видал его сегодня.

– А мне, блин, почем знать.

– Это твоя гребаная работа. Йохум Ланг и Хокан Аксельссон. Новички – твоя гребаная работа, ты должен им разъяснить здешние порядки, мать твою.

– Типа твоего базара с Йохумом?

– Заткнись.

– Какого хрена мне говорить‑то? Не буду, особенно после письма Бранко.

Поднялся легкий ветерок. Впервые за много дней. Неожиданно, как по заказу, он обвевал их лица, и ненадолго они забыли про свой разговор. Малосрочник сел, стараясь выжать все возможное из того, что на миг перестало быть беспощадным зноем. Отвернувшись, он увидел его на прогулочной дорожке вдоль бетонной стены – рыжеватый, с бородой, один из двух новичков, тот, которого доставили утром. Малосрочник пристально смотрел на него, следил за каждым его шагом. Вытащил пачку сигарет и зажигалку, закурил. Он глаз не сводил с одинокой фигуры, постепенно раздражаясь, замахал руками.

– Вон он. Аксельссон. Ни один черт на зоне не знает, кто он такой. Сам говорит, что сидит за жестокое обращение. Да пошел он, этот хмыренок даже футбольный мяч обоссать не способен! Насильник он, чтоб я сдох! Нюхом чую, от них воняет, я где хошь этих извращенцев унюхаю.

От неожиданной прохлады Хильдинг ожил. Тоже сел, рядом с Малосрочником, наблюдая за медленной прогулкой Аксельссона.

– Я тут слыхал базар вертухаев. Про нашу зону. Типа мест нет. В каждой гребаной камере по насильнику. Небось потому он и здесь. Им его больше некуда впихнуть.

Малосрочник раздраженно пнул ногой гравий. Белая пыль на фоне голубого неба. Он отшвырнул окурок в белое облако, огонек еще тлел секунду‑другую и медленно погас.

– Сконе.

– Да.

– Сюда смотри.

Сконе обернулся к нему:

– Да?

– Тебе задание.

– Чё ты, блин, несешь?

– Тебя вроде ждет шестичасовая увольнительная. Так?

– Так.

– Без конвоя. Так?

– Так.

– Стало быть, ты знаешь, что делать. Разыщешь приговор Аксельссона.

– Да не могу я, блин. У меня другие планы. Шесть жалких часов, а у меня, мать вашу, невеста есть.

Малосрочник расхохотался.

– Забудь про это, Сконе. Идиотам, которые удваивают ставку в футболе после ничейного первого тайма, вякать не полагается.

Он указал на них пальцем, сперва на Сконе, потом на Хильдинга, потом снова на Сконе.

– Хильдинг‑Задиринг, ты, будь добр, выясни личный номер Аксельссона, передашь его Сконе, а он, с этим номерком в клюве, использует завтра свою увольнительную, чтобы двинуть в стокгольмский суд и добыть там приговор. И всем по яйцам. Всем по яйцам.

Хильдинг до крови разодрал болячку на носу, долго откашливался, но Малосрочник не дал ему рта раскрыть:

– Никакого базара. За дело.

Леннарт Оскарссон стоял в кабинете у окна, выходящего на прогулочный двор и футбольное поле. Смотрел, как взрослые мужики, которые угрожали, истязали, убивали, лежат на солнце за своими воротами и тяжело дышат. Он узнал Малосрочника и его холуев, видел, как они глядят на Хокана Аксельссона, гуляющего по посыпанной опилками дорожке. Оскарссон беспокойно сглотнул, он предупреждал Бертольссона, нельзя помещать педофила среди обычных заключенных, это наверняка плохо кончится. Он уже видал такое, и только тот, кто не жил в этой странной реальности, мог думать иначе.

Сам же он находился при смерти. С минуты на минуту умрет.

Две его жизни стремительно сокращались. Они как бы истребляли одна другую, пожирали, а не обогащали; два раскрытых объятия, две страсти, две любви – всё вот‑вот кончится.