Они молча стояли на дорожке. Солнце, как и раньше, лето, такое же долгое лето, как в ту пору, когда он ходил здесь с дедом.

Сейчас ее предадут земле, среди многих других.

– Мои соболезнования.

За спиной полицейские – хромой, что уже в годах, и Сундквист, который их допрашивал. Оба в черном.

Сами догадались или таков полицейский этикет? – подумал Фредрик.

– У меня нет детей, поэтому мне, наверное, не понять, но я терял близких и знаю, каково это.

Хромой пожилой полицейский смотрел вниз, на дорожку. Слова его звучали неуклюже, чуть ли не жестко, но Фредрик понял, что шли они от сердца и стоили больших усилий, чем казалось.

– Спасибо.

Они поздоровались, пожали друг другу руки. Сундквист что‑то сказал Агнес, он не разобрал, что именно.

Молчание. Слышался лишь легкий ветерок, играющий вокруг, он дул уже несколько дней, может, дело к дождю, последний раз дождь шел три недели назад, и все, казалось, успели забыть, что существует что‑то, кроме вечной жары.

Пожилой откашлялся и снова заговорил:

– Не знаю, имеет ли это для вас значение, но скоро мы его поймаем. Все наши люди брошены на поиски.

Фредрик пожал плечами.

– Верно. Вы не знаете, имеет ли это для нас значение.

– А что, имеет?

– Нет. Наша дочь умерла. Что бы вы ни сделали, этого не изменить.

Пожилой полицейский кивнул:

– Понимаю. Со мной было так же. Для нас это работа. Мы обязаны наказать преступника и предотвратить новые преступления.

Фредрик как раз взял Агнес за руку, собираясь уйти, немного побыть наедине со своим горем. Но сейчас обернулся к полицейским, посмотрел сперва на старшего, потом на второго, на Сундквиста:

– Что вы имеете в виду?

– Со вторника мы держим под наблюдением каждый детский сад, каждую школу.

– Поскольку ожидаете, что именно там он появится?

– Да.

Фредрик отпустил руку Агнес, перехватил ее взгляд, она ждала и могла подождать еще немного.

– Какие же это детские сады и школы?

– Здесь. В округе. Во многих местах, на большой территории.

– Вы наблюдаете, так как думаете, он сделает это снова?

– Мы наблюдаем, так как уверены, что он попытается еще раз.

– Почему?

– Нам известно, как он действовал раньше. И мы располагаем профильным заключением, психиатры и психологи обследовали его намного детальнее, чем любого другого заключенного в стране, он наверняка будет делать это снова и снова, пока не останется иного выхода, кроме самоубийства.

– Вы вправду уверены?

– Уже одно то, что он не прятался от вас перед… перед этим, по мнению психологов, означает, что он преступил последний рубеж, за которым существуют только разрушение, ненависть к себе, и больше ничего.

Он снова взял Агнес за руку. Кладбище такое огромное. Он одинок. И она одинока.

Они будут жить дальше, он, возможно, с Микаэлой, она с кем‑то другим. Но оба всегда будут одиноки.

С кладбища они поехали в ресторан в центре Стренгнеса. Он высадил Микаэлу по дороге к их общему дому, долго держал ее в объятиях.

Дальше он поедет с Агнес, побудет с ней вдвоем, еще чуть‑чуть.

Они сидели на воздухе, в неказистом внутреннем дворике, который в летний сезон становился частью ресторана. Столик был втиснут между стояком для выбивания ковров и велопарковкой, зато в тени, на легком ветерке, и поодаль от других посетителей.

Потом они поехали на станцию, но, когда Агнес уже собиралась купить билет в табачной лавке, служившей по совместительству билетной кассой, передумали. Фредрик предложил отвезти Агнес домой, в Стокгольм, тогда они еще немного побудут вместе, не станут прощаться именно здесь и сейчас, они выговорили себе сотню километров по запруженному шоссе, чтобы попробовать разобраться, как вышло, что они потеряли не только ребенка, но утратили связь друг с другом, двое взрослых людей, которых завтра будет соединять лишь общее горе.