– Давид, иди сюда. И ты, ты тоже, как тебя зовут?

– Лукас.

– Ты тоже, Лукас.

Фредрик сел на пол, на красно‑коричневый кирпич, грязный, угловатый. Указал на пол рядом с собой: мол, садитесь.

– Я кое‑что расскажу.

Они сели. По обеим сторонам от него. Он обнял их за плечи.

– Давид.

– Да?

– Ты помнишь, как мы недавно играли?

Давид улыбнулся.

– Ты был Страшным Серым Волком. А мы Поросятами. Мы победили. Мы всегда побеждаем.

– Вы победили. Как обычно. Но вам было весело?

– Да. Еще как весело. С Мари здорово играть.

Она стояла там. Улыбалась. Попросила сыграть еще разок. Он вздохнул, как всегда, она рассмеялась, и они опять начали игру.

– Было. С ней было здорово играть. И она много смеялась. Ты же знаешь, Давид.

– Да. Знаю.

– Так вот. Тогда ты должен знать, что тебе незачем бояться произносить имя Мари. Ни при мне, ни в других случаях.

Давид долго смотрел в кирпичный пол. Старался понять. Повернулся к Лукасу, потом к Фредрику.

– С Мари весело играть. Я ее знаю. И знаю, что она умерла.

– Умерла.

– Ты не обижаешься, что я называю ее имя?

– Не обижаюсь.

Они еще посидели на полу, с полчаса. Фредрик рассказывал о похоронах, о том, как священник посыпал гроб землей, о том, как его опустили в землю. Давид и Лукас. Тысяча вопросов: почему у человека кровь в животе? Почему ребенок может умереть раньше взрослого? И как странно, что сначала с кем‑то можно говорить, а потом уже нельзя.

Он обнимал их обоих, а когда они ушли, осознал, что впервые облек ее смерть в слова. Они его вынудили. Он объяснял, а они снова приставали с вопросами, и он снова объяснял. Даже говорил о скорби, о том, что еще не плакал, а они с жаром допытывались почему, и он сказал все, как оно есть, что не знает, что это невозможно понять, но что иногда внутри накапливается масса горечи, а выплеснуть ее некуда.

Они закрыли за собой дверь чердака, и Фредрик опять остался один. Некоторое время царила полная тишина. Он прыгнул в отсек, между креслами, в дальний угол, к джутовым мешкам. Поднял их, перевернул. Большая куча – книги, кастрюли, старая одежда. Оно лежало во втором мешке. Большое, застряло в мешковине, пришлось дернуть посильнее.

Хорошее ружье. Так говорил Биргер. Он много охотился в последние годы, на лосей, косуль, зайцев. Гордился своим ружьем, содержал его в порядке. Фредрик рисовал себе такую картину: Биргер вечером за кухонным столом, разбирает ружье, усердно чистит деталь за деталью, снова собирает, а после долго сидит и целится во все и вся.

Фредрик поднял ружье с полу. Положил в пустой мешок, сунул под мышку и ушел.

•

Сив Мальмквист распевала так, что стены дрожали.

«Ты мною лишь играл», оригинал: Foolin'around, 1961 г.

Ее голос будто отскакивал от стен, сталкивался сам с собой и становился дуэтом, еще громче, еще назойливее.

Ах, мною ты играл, так убирайся прочь

и прихвати кольцо, подарок твой в ту ночь.

Эверт Гренс прицыкнул на посетителей: мол, три человека – это толпа народу, и остаться можно, только если они будут помалкивать. Сейчас он запустил уже третью песню, чуточку увеличивая громкость перед каждой новой дорожкой. Свен Сундквист и Ларс Огестам смотрели друг на друга, Огестам вопросительно, Свен пожимая плечами: ничего не попишешь, придется сидеть тут, пока Сив не допоет до конца, другого выхода нет. Эверт держал в руке ее фотографию, которую сам снял в Кристианстаде, в Народном парке, во время ее турне 1972 года, он подпевал, слово за словом, громче всего припев.