Институт он закончил, экзамены сдал. Искал вакансии по всей округе, откликался на каждое опубликованное и еще не опубликованное объявление, каждую неделю на протяжении нескольких лет снимал копии с аттестатов и характеристик, пока не понял, что учителем ему не работать. Копировать приговор не было нужды, он все равно неизменно лежал поверх всех его документов и заслонял все остальное: денежный штраф и вечный позор за раздевание перед несовершеннолетними во время уроков на школьном дворе. Несколько раз он подумывал уехать, поискать работу в другой части страны, подальше от приговора и людской молвы, но, как и многие другие, был слишком труслив, слишком ничтожен, слишком пропитан Талльбаккой.

По‑прежнему жарко. Не такое пекло, как на Смоландской возвышенности, куда он ездил накануне за черепицей, но все равно в длинных брюках ходить невмоготу, все равно обливаешься потом, а триста метров, отделяющих дом от магазина, представляются огромным расстоянием.

Он услышал их, еще когда шел через улицу. Обычно они толпились у киоска, многие выросли у него на глазах, совсем большие теперь, по пятнадцать‑шестнадцать лет, и голоса уже не мальчишеские.

– Ну‑ка, засвети шары!

– Слышь, педик, кому сказал, засвети!

В руках они держали банки с кока‑колой, кое‑кто поспешно их опустошил, пошвырял на землю. Обеими руками они схватились за промежность, выстроились в ряд и завихляли задами.

– Свети шары, педик! Свети шары, педик!

Он на них не смотрел. Решил ни при каких обстоятельствах не смотреть. Крики стали громче, кто‑то кинул в него банку.

– Гребаный голый педик! Иди домой и раздевайся, иди домой и дрочи!

Он продолжал идти, еще несколько метров – и поворот за старую почту, они больше не видели его и не кричали. Впереди маленький универсам, магазинчик, выживший два других, менее конкурентоспособных, и оставшийся теперь в гордом одиночестве, пестрел красными ценниками и заманчивым товаром дня.

Он устал. Как уставал каждый день этим жарким, длинным летом. Присел на скамейку возле магазина, тяжело дыша от быстрой ходьбы и наблюдая за людьми, которых знал по именам, смотрел, как они входят и выходят с тяжелыми сумками, идут к машине или к велосипеду Неподалеку, на другой скамейке, сидели две девочки лет двенадцати‑тринадцати. Соседская дочка и ее одноклассница. Они хихикали, как все девчонки в их возрасте, – хохочут, будто не могут остановиться. Они никогда на него не кричали. Не замечали его. Для них он просто сосед, который приходит и уходит, а иногда подстригает газон, и только.

«Вольво».

Подъезжает к магазину. У него всегда начинало неприятно посасывать под ложечкой, когда он видел эту машину, он знал, что будет скандал, что кто‑то охотится, а он убегает.

Машина резко затормозила. Скользнула вперед, замерла. Бенгт Сёдерлунд открыл дверцу, выскочил наружу. Рослый, сильный мужчина сорока пяти лет, в кепке с эмблемой «Строительная фирма Сёдерлунда» на козырьке, в синих рабочих штанах, со складным метром, молотком и большим складным ножом. Он шел к скамейке девочек, крикнул им, Голому Ёрану, всей Талльбакке:

– В машину! Сию минуту!

Он схватил обеих девочек за плечи, те съежились, сообразив, как он зол, хотели поскорей убраться отсюда. Побежали к машине, сели на заднее сиденье, захлопнули дверцу.

Мужчина прошел к следующей скамейке, схватил Голого Ёрана за шиворот, рванул, заставил встать.

С силой встряхнул – больно, воротник врезался в шею.

– Ах ты, сволочь! Наконец‑то я поймал тебя, гада, с поличным!

Девочки в машине смотрели на обоих мужчин, потом отвернулись, в полном недоумении.