– Черт тебя подери, гаденыш, это же моя дочь, на нее, что ли, губы раскатал?

Тинейджеры услышали визг тормозов, крики, увидали, что Сёдерлунд сцепился с Голым Ёраном, а это весело. Мигом подбежали, здесь нечасто что‑то случалось, и нужно быть рядом, ежели что.

– Мочи педика!

– Мочи педика!

Все в ряд, все вихляют задами.

Бенгт Сёдерлунд на юнцов не смотрел, еще разок хорошенько встряхнул Голого Ёрана, потом отпустил его, пихнул на скамейку. Пошел к машине, отпер дверцу ключом, обернулся и крикнул:

– Не знаю, дошло до тебя или нет, ублюдок! Две недели. Вот сколько тебе дается. Две сраные недели. Если к тому времени не исчезнешь, мы тебя уроем.

Он сел в машину, врубил движок.

Юнцы по‑прежнему стояли чуть поодаль. Они видели Бенгта Сёдерлунда. И разом перестали вихляться и кричать хором.

Поняли, он говорил всерьез.

Прекрасный вечер. Двадцать четыре градуса, безветренно. Бенгт Сёдерлунд вышел из дома, посмотрел на соседский, который привык ненавидеть, плюнул в ту сторону. Он родился в Талльбакке, ходил здесь в школу, начал работать в семейной строительной фирме, а через несколько лет возглавил ее, за считаные недели до смерти обоих родителей, которые медленно таяли и однажды исчезли. Раньше он никогда не думал о смерти. Она ведь не имела к нему касательства. И вдруг он очутился посреди нее, она чавкала под ногами, затягивала, как трясина; похоронив мать и отца, он осознал, что был собственным прошлым, да‑да, что все это – его будни, его праздники, его надежность, его приключение. С Элисабет они учились в одном классе, с девятого класса ходили за ручку и теперь имели троих детей, двое уже уехали из дома, а третья, младшенькая, пока жила при них, уже не ребенок, но еще не девушка. Он знал здешние запахи.

Знал звук мимоезжих машин на пути куда‑то.

Чувствовал здешнее время, час здесь длился дольше, его хватало на множество дел.

Ресторан возле универсама ИСА днем заполняли талльбаккские холостяки, которые нигде не работали и так и не научились готовить, они покупали обеденные талоны, получая десятый бесплатно, ели простую пищу, пытались общаться между собой, наблюдали, как на смену утру приходит день. На вечернее время имелся незатейливый паб – два покерных автомата в углу, еженедельное пиво и арахис за бесценок, накурено, грязно, но в Талльбакке это было единственное нейтральное место встреч для тех, кто не желал участвовать в собраниях общины Независимой церкви.

Он попросил их прийти туда, позвонил, как только пришел домой, взбудораженный, напуганный, решительный. Элисабет идти отказалась, она не одобряла их ненависть, но Ула Гуннарссон пришел, и Клас Рильке, и Уве Санделль со своей женой Хеленой. Он знал их всю жизнь, они вместе ходили в школу, сезон за сезоном играли в футбол в СК «Талльбакка», первый раз попробовали спиртное на местных праздниках, были детьми, оставшимися здесь, чтобы повременить с взрослением.

О нем они говорили уже не раз.

Но в любом процессе есть решающая фаза, когда все прекращается или продолжается дальше. К этому‑то пределу они как раз и подошли. С перспективой на продолжение.

Бенгт Сёдерлунд заказал всем по большому крепкому и по двойной порции арахиса. Он сгорал от нетерпения, хотел выплеснуть из себя нынешний день, Голого Ёрана, скамейку у магазина и девочек, сидевших совсем рядом, он все рассказал, потом быстро глянул на остальных, поднес стакан ко рту, смочив губы белой пеной. В руках он держал бумажку. Показал ее, развернул.

– Вот он. Сегодня разыскал в суде. Всё, баста, пора кончать! Я так разозлился, когда его тряс, рванул в город и как раз успел до закрытия. Насилу нашел, дело‑то давнее, архивировано от руки, компьютеров тогда не было, обычные папки в алфавитном порядке.

Все вытянули шеи, стараясь прочесть, даже вверх ногами.

– Приговор этого ублюдка.