Он отвернулся к окну, со злости смачно плюнул на улицу. Проследил взглядом за плевком, увидел, как он приземлился на газоне. И тут услышал скрип двери. Напротив. Он точно знал, какая это была дверь.

– Черт! Опять эта сволочь! – Он шагнул ближе к окну, выглянул. – Этот ублюдок собрался выходить.

Голый Ёран стоял на крыльце, запирал дверь. Бенгт обернулся к остальным, взглянул на Элисабет.

– Смешно, говоришь? – Он высунулся из окна, заорал: – Ты что, ублюдок, по‑шведски не понимаешь? Видеть тебя не хочу! Дома сиди, мать твою!

Голый Ёран глянул в сторону голоса, который прекрасно знал. Потом пошел дальше, по гравию дорожки, к калитке. Бенгт щелкнул пальцами. Дважды. Пес тотчас прибежал из передней, ротвейлер.

– Ко мне.

Собака метнулась к окну, мимо кухонного стола. Бенгт крепко взял ее за ошейник и резко скомандовал:

– Бакстер! Фас!

Он отпустил собаку, которая мгновенно выпрыгнула из окна, помчалась по лужайке, по саду, перемахнула через забор. Голый Ёран услышал собаку, на бегу она громко лаяла. До сарая с газонокосилкой, инструментом и всякими деревяшками рукой подать, Ёран бросился туда, сердце стучало молотом, желудок барахлил, он обделался, бежал, а по ноге стекали собственные испражнения. Ручка, вот она, он распахнул дверь и снова захлопнул за собой. Собака яростно бросилась на деревянную панель, залаяла еще громче. Бенгт по‑прежнему стоял у окна вместе с Уве и Хеленой, истерично аплодировал.

– Молодец, Бакстер! Можешь сидеть там до вечера, ублюдок! Сторожи, Бакстер!

Собака перестала лаять, села у двери сарая, уставясь на дверную ручку. Бенгт все еще аплодировал и хохотал, потом обернулся к Элисабет, которая сидела за столом, увидел, что она качает головой, почуял ее презрение.

Кикимора. Он вдруг разглядел, до чего она некрасивая. Лицо, искаженное гримасой, грудь обвисла.

Никогда больше она не разбудит в нем желания.

•

Казалось, избавительный дождь прошел давным‑давно. Недолгий прохладный день миновал, и снова воцарилась жара. В тюрьме она особенно ощутима. Высокая стена, открытый двор, засыпанная гравием площадка – воздух тоже ограничивал ее, запирал, контролировал. Хильдинг в одиночестве прогуливался по футбольной площадке, в коротких штанах, с голым тощим торсом. Он нервничал. Скоро Малосрочник все узнает, поймет, кто тут потрудился, и не посмотрит, что это его ближайший друг. Изобьет, как пить дать изобьет! Хильдинг даже ожидал взбучки, так уж заведено: стырил что‑то у кореша – получишь выволочку, а он, Хильдинг, как раз кое‑что стырил.

Ведь Аксельссон скрылся из‑за него. Педофил нажаловался вертухаям, и они клюнули, через считаные минуты он по собственному желанию отправился в изолятор. Малосрочник прямо осатанел от ярости, догадался, что кто‑то предупредил, но не был вполне уверен, а главное, не знал кто. Орал как ненормальный, лупил по стенам, но потом угомонился, а ближе к вечеру даже резался в мулле в телеуголке и сумел получить две крестовые десятки в одной сдаче.

Хильдинг расковырял язву на носу. Ходил от одних футбольных ворот до других. Считал круги. Шестьдесят семь. Осталось тридцать три. Зря он взял дурь. Но, черт возьми, история с Аксельссоном доконала его, скорее это было как бы вознаграждение, он ведь заслужил, и взять‑то хотел чуть‑чуть. Стоял один в душевой, поднял потолочную плиту и достал «стеклянного турка». Выкурил маленькую трубочку, обалденную, как прошлый раз, по телу снова растекся покой, он выкурил еще чуток, до упора, вставило немерено, потом пошел в камеру спать, а когда ночью проснулся и понял, что произошло, сел на койке и стал ждать утра и выволочки.