Телевизор, те же новости, все отделение напряженно следило за розыском Лунда, но теперь эта история уже начала приедаться, ведь все кончилось, папаша разнес мерзавцу черепушку, и каждый вонючий насильник знал, что его ждет. Оба откинулись назад, смотрели, как на экране мелькают девочкин отец и Лунд, не слушали, целиком отдавшись ощущению покоя, которое завладело ими.

– Кстати, куда цыган‑то твой подевался? Я уже несколько дней не видел его.

– Малосрочник?

– Ага. Шалтай‑Болтай.

Йохум ухмыльнулся, Хильдинг тоже. Шалтай‑Болтай.

– Он почти все время в камере сидит. Не любит он все это. Дерьмо по телику.

– Ты о чем?

– Я не знаю.

– Я не знаю?

– У Срочника свои заморочки. Почем я знаю. Невмоготу ему слушать про девчушку и насильника. Он же мог замочить его раньше.

– И чё теперь?

– Тогда бы ничего не случилось.

– Так уже случилось.

Хильдинг огляделся. Вертухай возвращался, уходил из отделения. Он понизил голос:

– У него тоже есть дочь. Вот почему.

– И чё?

– Ну, потому он об этом и думает.

– Да мало ли у кого есть дети. У тебя что, нету?

– Она живет там. Где была убита та девочка. Где‑то под Стренгнесом. Он так думает.

– Думает?

– Он никогда ее не видел.

На секунду Йохум оторвал взгляд от телевизора, провел ладонью по бритой голове, посмотрел на Хильдинга:

– Не понимаю.

– Для Срочника это важно.

– Так убита ведь не она?

– Нет. Но могла бы оказаться и она.

– Да ладно.

– Он так считает. У него фотка есть. Сам увеличил. На всю, блин, стену.

Йохум запрокинул голову на спинку дивана и громко расхохотался – так смеются, когда хмель подзуживает.

– Ну, цыган гребаный! Да он, черт побери, совсем больной на голову. Ходит, блин, тут и ломает себе башку над тем, чего не произойдет и не может произойти, потому что насильник уже застрелен, нету его! Видать, с ним еще хуже, чем я думал. Глюки у мужика. Вот кому надо бы хлебнуть сусла.

Хильдинг замер, опять изнывая от страха.

– Тише ты! Молчи!

– О чем?

– О сусле.

– Чё, боишься цыганенка Срочника?

– Молчи, и всё.

Йохум снова захохотал, подняв указательный палец. Обернулся к телевизору, где по‑прежнему шли репортажи о расправе над насильником: интервью с прокурором, прижатым к стенке на лестнице суда, этакий лощеный хмырь в костюме, светлый чуб зачесан набок, микрофон у лица, точь‑в‑точь как они все, слишком молодой, слишком зацикленный на карьере, встряска ему отнюдь не повредит.

•

Пожалуй, только когда Фредрика Стеффанссона взяли под стражу, Ларс Огестам понял, о чем идет речь.

О чем идет речь во всей этой истории.

Он ведь посмеивался втихаря, поначалу, когда ему поручили дело педофила и когда разговор еще шел о сексуальном маньяке и совершенном им убийстве маленькой девочки. Потом Огестама вырвало в туалете прокуратуры, когда ситуация резко переменилась и неожиданно появился скорбящий отец и совершенное им убийство сексуального маньяка.

Потому‑то арест Стеффанссона оказался для Огестама не просто очередной упущенной возможностью профессионального взлета в шведской судебной системе.

Тут было нечто намного большее.

Собственный страх, невозможность перейти улицу без оглядки по сторонам, жизнь, смерть.

Когда решался вопрос об аресте, он настаивал, чтобы Стеффанссона в связи с подозрением в совершении убийства по очевидным мотивам держали под стражей до начала процесса.

Адвокат Стеффанссона, Кристина Бьёрнссон, которой он на днях фактически проиграл процесс Аксельссона, утверждала, что действия Стеффанссона суть необходимая оборона, и потому отвергала арест.