Всё расслабленное и довольное настроение, которое я привёз с собой, мигом улетучилось. Напряжение снова вернулось, тугим узлом завязавшись где-то в животе. Атмосфера на кухне была густой, какой-то слишком интимной и до жути тревожной.

— Я ждала тебя, — её голос, тихий и немного дрожащий, прозвучал в тишине так громко, что я вздрогнул. Она даже не обернулась, продолжая смотреть в окно.

Айяно медленно встала, её движения были плавными, почти кошачьими. Она подошла к холодильнику, открыла его, и холодный свет на мгновение вырвал её стройную фигуру из темноты. Сестра достала бутылку белого вина, которую мы хранили для особых случаев, и два бокала на тонких ножках. Наполнив их, она поставила один на стол, прямо передо мной. Безмолвное приглашение, от которого я не мог отказаться.

— Мне нужно было поговорить, — сказала она, наконец-то повернувшись. В её глазах, даже в полумраке, я увидел то, чего не видел раньше — тень настоящего, глубокого страха. — То, что было в отеле… с этим Рассом… меня до сих пор потряхивает.

Она сделала маленький глоток, и её рука, державшая бокал, едва заметно дрогнула.

— Когда он схватил меня… за горло… я на одну ужасную секунду подумала, что всё. Конец.

В этот момент она показала мне свою слабость. Свою уязвимость. Моя сильная, смелая, всегда всё контролирующая сестра, которая без тени сомнения полезла со мной в логово потенциального маньяка, сейчас стояла передо мной, напуганная и хрупкая. И я почувствовал резкий, болезненный укол вины. Это я втянул её в это. Это из-за меня она пережила этот ужас.

Я молча сел за стол, взял её холодную, как лёд, руку в свою и крепко сжал.

— Прости меня, Айяно. Я не должен был тебя в это втягивать. Прости.

Она посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы. Но она не заплакала. Лишь крепче сжала мою руку в ответ.

Мы сидели так в полумраке, попивая терпкое, холодное вино. Сначала мы снова и снова проговаривали события того дня. Каждую деталь, каждый шорох, каждый испуганный вздох. Мы словно вытаскивали свой страх наружу, рассматривали его под лунным светом и топили в вине, чтобы он наконец-то отпустил нас. И это помогало. Напряжение медленно спадало, уступая место усталой, тихой близости.

А потом, когда самая острая боль прошла, наш разговор перетёк в спокойное, мирное русло. Мы, как в детстве, начали шептаться о всяких пустяках. Я рассказал ей, как сегодня на лекции случайно назвал профессора Танаку «госпожой», и она тихонько хихикнула, обозвав её «старой извращенкой». Она поделилась своими подозрениями насчёт нашего отца и его странных переглядываний с Эйми. Мы вместе строили самые невероятные теории — от покупки гоночной машины до тайного вступления в секту свидетелей вкусной больничной еды. Мы обсуждали предстоящий фестиваль, и я, сам не зная почему, рассказал ей про близняшек и их сумасшедшие костюмы. Она слушала, слегка приподняв бровь, но в глазах её плясали смешинки.

Вино закончилось. Мы сидели в уютной, комфортной тишине, просто чувствуя тепло друг друга. И в этот момент я понял, что наша связь — это нечто гораздо большее, чем просто запретное сексуальное влечение, которое вспыхнуло между нами. Это была та самая глубинная, настоящая близость, о которой я так часто пытался писать в своих самых лучших, самых проникновенных новеллах. Близость двух душ, которые прошли через ад и выжили, просто потому, что держались друг за друга. И это чувство было куда более пьянящим, чем любое вино и любой, даже самый изощрённый секс.

* * *

Я проснулся не от будильника. И даже не от того, что солнце решило устроить мне сеанс светотерапии прямо через веки. Нет, причиной моего пробуждения стало странное, почти физически ощутимое чувство, будто на меня кто-то пялится. Знаете, как в фильмах ужасов, только вместо желания залезть под одеяло, моё тело почему-то начало проявлять признаки жизни.