— Полковник, эти иглометы…

Узик остановился.

— Кальде, неужели вы собираетесь стрелять, чтобы вырваться на свободу? — Не ожидая ответа, он вышел, оставив дверь приоткрытой. Шелк услышал, как часовой встал по стойке «смирно» и Узик сказал:

— Ты свободен. Немедленно возвращайся в караульную.

Руки Шелка все еще тряслись, когда он разворачивал письмо Гиацинт; оно было небрежно написано на бумаге сливочного цвета фиолетовыми чернилами, со многими завитушками.

«О, Моя Дорогая Маленькая Блоха:

Я называю тебя так не только из-за того, как ты выпрыгнул из моего окна, но и из-за того, как ты прыгнул ко мне в кровать! Как долго твоя одинокая маруха ждет весточку от тебя!!!

Ты мог бы послать ее через того кента, который отдал тебе мой подарок, вот!»

То есть доктора Журавля, и доктор Журавль мертв — умер на его руках сегодня рано утром.

«Теперь ты должен утешить меня благодарностями и еще много чем, когда мы встретимся! Знаешь то маленькое местечко на Палатине, где Фелкс держит зеркало? Гиераксдень.

Ги».

Шелк закрыл глаза. «Это было глупо», — сказал он себе. В высшей степени глупо. Полуграмотные каракули женщины, чье образование закончилось в четырнадцать, девочки, которая была отдана своим отцом начальнику, как служанка и наложница, которая с трудом читает и пишет, но пытается на бумаге флиртовать и отпускать шуточки, быть очаровательной и по-девичьи непосредственной. Как бы поиздевались над этим письмом его преподаватели в схоле!

Она назвала его «дорогой» — в высшей степени глупо! — сказала, что страстно хочет его, и послала это письмо, рискуя скомпрометировать себя и доктора Журавля.

Он перечитал письмо, сложил его и вернул в конверт, потом отбросил одеяло и встал.

Узик, конечно, побуждал его уйти — убежать, или, возможно, хотел убить при попытке побега. Несколько секунд Шелк пытался угадать, что именно. Был ли Узик искренен, когда говорил о дружбе? Насколько он, Шелк, знает людей, Узик способен на любое двурушничество.

Но это не имеет значения.

Он взял одежду со стула и положил на кровать. Если Узик побуждал его убежать, он должен убежать. Если Узик собирается убить его во время побега, он все равно должен убежать и постараться остаться в живых.

Туника была покрыта коркой его крови — совершенно невозможно надеть. Он отбросил ее и, сидя на кровати, натянул трусы, бриджи и носки. Зашнуровав башмаки, он встал и открыл выдвижной ящик комода.

Туники, по большей части, были жизнерадостно красными и желтыми; но он нашел синюю, которую, похоже, никто не надевал, и такую темную, что, если не всматриваться, она могла сойти за черную. Он положил ее на подушку рядом с письмом и надел желтую. В шкафу отыскался маленький рюкзак. Положив оба письма в карман, он скрутил сутану, сунул ее в рюкзак и прикрыл темно-синей туникой.

Штырек состояния большого игломета указывал, что магазин загружен, но все-таки Шелк открыл казенник, пытаясь воскресить в памяти, как Гагарка управлялся со своим оружием той ночью в ресторане, и припомнил последнее заклинание Гагарки — не держать палец на спусковом крючке. Похоже, магазин полон или почти полон длинными смертоносными иглами. Вроде бы Гагарка сказал, сколько их в его игломете? Сотня или больше, наверняка; а этот большой игломет, принадлежавший Мускусу, должен вмещать не меньше. Возможно, конечно, что он каким-то образом отключен.

Наружный коридор был пуст. Шелк запер дверь и, немного подумав, заткнул дыру под ней одеялом и закрыл окно; потом сел на кровать, больной и ужасно слабый.